Поэзия I Проза I Публицистика I Литературная критика

Лаконизмы I Книги I Отзывы I Интервью

Стихи Ленчика на РифмеРу

на главную

 

Баннеры для обмена

Литературная критика

 

Интеллигент и пес

(Повесть Михаила Булгакова "Собачье сердце" в контексте русской мысли)

 

Русский мужик и профессор Сорбонны (памяти А. Синявского)

 

Мы дети погонь и агоний

 

Мудрость и поэзия доброты

 

Розанов, секс и евреи

"Обзор" (Не помню даты)

 

Мудрость и поэзия доброты

    (О новой книге Ефима Чеповецкого)

 

Я-то знал, что название новой книги Ефима Чеповецкого "Шут с вами" отнюдь не то же самое, что "черт с вами" - читал рукопись. Но каково читателю непосвященному! Еще не успел книгу открыть, а она уж его прямо с порога к черту посылает, шут, мол, с тобой, отцепись от меня, негодник. Оскорбление? Погоди, не торопись. Еще страница-другая - и видишь: не оскорбление, а признание в любви. Я - с вами, с моими дорогими читателями. И - я шут.

Ай да Чеповецкий, ай да мужичок с ноготок, умная головушка! Мало что читателю таким финтом подфартил, так еще и себя шутом обзывать затеял. Не прикидывается ли? Не себе ли на уме?..

Уйма вопросов, догадок, недоумений. Да из-за чего? Из-за пустячка, казалось бы. Из-за простой перефразировки: не черт с вами, а шут с вами, но и "шут с вами" не в привычном переносном значении, а в самом что ни на есть - прямом и буквальном. На языке литературной критики это называется эффектом остранения (от слова странность).

Сами того не замечая, мы живем в мире стершихся, обкатанных, едва ли не клишированных понятий, навыков и представлений. Но, с точки зрения удобства и легкости общения, это нормально. Было бы ужасно трудно, если в процессе обживания языка мы бы не наработали для себя эту языковую привычность, когда все понимаешь и схватываешь на лету, с полуслова, с полужеста.

Но вот приходит художник, снимает пелену привычности и штампа - и все как бы преображается. Его необычная точка зрения и особое чувство слова творят новый образ, новую реальность, т.е. то, что называется поэзией или, в более широком смысле, - искусством.

 

Идите все! Шут с вами!

Да, да, ко мне, друзья!

Сегодня в этой драме

Шут с вами - это я.

 

Вот и стало все на свои места. Эффект остранения сработан. Читатель пойман на удочку Шута, и ему предлагается некоторая концепция жизни в форме игры и представления.

Какая же?

Надо сказать, что осознание жизни как драмы, которой необходимы шут и шутка, само по себе, - уже мудрость, выход из мрачной серьезности, в которую мы часто себя загоняем, из догмы и уныния - к иронии и свету, к умению посмеяться над собой и в том обрести силу. Силу жизнелюбия и жизнестойкости.

 

На мне колпак двурогий,

И странно самому,

Но в жизни очень многим

Обязан я ему.

То черти накачали,

Все помыслы круша, -

На шутки и печали

Раздвоена душа.

Хотел бы я иначе,

Но это жребий мой,

И я смеюсь и плачу

Над каждою строкой.

 

Образ смеющегося сквозь слезы шута (паяца) достаточно распростра­нен и в русской, и в мировой литературе. Однако жребий, помянутый здесь Чеповецким - это не просто традиционный атрибут театральной маски, но, прежде всего, - жребий человека, дерзнувшего стать писателем, и посему-поэтому не избежавшего амбивалентности в восприятии души и мира. Их двойственность и многозначность - не выдумка художника, а вполне объективные свойства, которые не каждому, к сожалению, дано заметить, а тем более, воспроизвести.

 

Согласен будет всяк со мною

(Так повелось из века в век)

Два этажа творят земное,

И двухэтажен человек.

 

Живут две слитных половины

У всех, у грешных нас людей.

У Верхней - разума вершины,

У Нижней - пламя всех страстей.

 

Как видим, здесь Шут - уже не совсем шут. Оказывается, под его красным колпаком и простоватостью речи скрывается вдумчивый человек, носитель отнюдь не банальных и не прописных истин. Оказывается, что человеческий "низ" - не только нечто стыдное и, в прямом смысле, низменное, а тоже нечто значительное и, конечно же, не уступающее, так называемым, "верхним" сферам нашего бытия - разуму и духу:

 

Меня корили и карали,

Чернили словом облик мой...

А ты читаешь мне морали,

А я рожаю род людской.

 

По свидетельству Феликса Кривина, когда-то маститый С. Маршак, высоко ценивший талант Чеповецкого, предсказал ему место в плеяде лучших детских писателей, имея в виду себя и Корнея Чуковского. Так оно и случилось. Имя молодого в то время, киевского писателя вскорости стало одним из самых популярных. Его стихи и басни, сказки и пьесы, киносценарии и радиопередачи читались, ставились и слушались по всей стране. И, ясное дело, были любимы и детворой, и их родителями. Благо, вездесущая в стране Советов цензура в жанрах детской литературы часто бывала бессильной или, по крайней мере, не столь свирепой. Что касается мастерства и творческой фантазии, то их автору знаменитой Настурции Коровны было не занимать.

"Ты помнишь, - пишет Феликс Кривин в письме к Ефиму Петровичу, - когда у нас была самая читающая страна, мы любили выбирать писателя, которого взяли бы с собой на необитаемый остров. Ты больше других подходил для этой роли, потому что тебя можно читать всю жизнь, начиная с того времени, когда читатель еще не оторвался от маминой груди, и кончая временем, когда женская грудь его больше не интересует".

Книга "Шут с вами" - вещь, во многом, отличная от предшествующих сочинений автора. Во-первых, она писалась вдали от родных берегов. Во-вторых, она обращена не к детской аудитории, а к читателю взрослому и весьма поднаторевшему в вопросах "что такое хорошо и что такое плохо". Эти отличия, конечно же, существенные, но не главные. Главная новизна книги в том, что образ Шута в ней - лишь стилистический прием, дающий возможность избежать высокого, но крайне обесцененного в читательском сознании слова и, вместе с тем, передать высокую драму нравственного бытия человека, самим фактом своего рождения брошенного в бурлящий котел социальной окрошки, в мир противоречивых тенденций, сомнительных догм и сногсшибательных новаций, в сложный лабиринт многоголосья и многокрасочности. В этой связи, книга получилась не шуточной (и в прямом, и в переносном смысле слова), а, по-своему, лирической, исповедальной, естественно и ненавязчиво захватывающей коренные вопросы человеческой божественной и одновременно дьявольской природы. Однако опять же, эта лирико-философская доминанта книги подана в интонации умудренного житейским опытом наставника и, вместе с тем, наивного ребенка. Она насыщена лексическим озорством и углубленным, неназойливым раздумьем.

Вот как, к примеру, пишет поэт о душе:

 

Я живу, как все, как надо,

С небом, хлебом и людьми,

Но с душой мне нету сладу,

Ну, пойди ее пойми...

 

И тогда мне кто-то строго

Молвил свыше: "Не блажи!

Коль душа дана от Бога,

Благодарствуй, дорожи!

Помозгуешь и найдешься,

Пусть живет себе в груди,

Без души не обойдешься,

Но покоя с ней не жди.

 

Или о грехе:

 

Что в нашей жизни значит грех,

Всегда ли он - порок?

 

Да, грех есть грех, и без него

В делах от сих до сих,

Не сотворится ничего

С чертями и без них.

В стихии страсти, как в стихе,

Сам человек зачат в грехе...

 

Или о евреях:

 

Наши корни в Галилее,

Это в Библии дано...

Люди все вокруг евреи,

Только из дому давно.

 

Или о женщинах:

 

О женщинах пришла пора

Сказать не без упрека:

Увы, чем больше в них добра,

Тем больше в них порока.

 

И тут же, как бы спохватившись, что хватил через край о прекрасной половине рода человеческого, - о мужчинах:

 

О, дамы, я верну вам честь

И ублажу сердца,

Пусть облегчит вам душу весть:

Уж коли муж порочен есть -

Порочен до конца.

 

Ну что ж, пора и честь знать. Всего в рецензии не перескажешь. Думаю, что даже по этим выборочным примерам ясно, что книга вышла доброй, умной и заразительно светлой, полной искрящегося жизнелюбия и затаенной в подтексте живой, подкупающей грусти, может быть, даже тоски. Но это, повторяю, в подтексте. И самое неожиданное, а возможно, и закономерное для писателя, посвятившего себя детям, - это то, что есть в книге замечательное целомудрие наставничества, я бы даже сказал, наивной дидактичности древних философов и поэтов, писавших в тот период нашего исторического детства, когда все - и грех, и добродетель - казалось, совершается впервые, и потому любые изъяны жизни легко поправимы.

Это ощущение моста, это дыхание связи между напряженным драматизмом современности и сказочной целостностью человека древности не покидала меня на всем протяжении книги.

Вот так. А вы говорите, шут с вами!..

 

К началу страницы