Поэзия I Проза I Публицистика I Литературная критика

Лаконизмы I Книги I Отзывы I Интервью

Стихи Ленчика на РифмеРу

на главную

 

Баннеры для обмена

Публицистика

 

Еврейские корни христианства

 

Подвиг самоубийства

(Очерк судьбы дохристианского еврейства)

 

Розанов, секс и евреи

 

Интеллигент и пес

(Повесть Михаила Булгакова "Собачье сердце" в контексте русской мысли)

 

Лев Ленчик. Четвертый крик 

(Очерки истории иудаизма и христианства), Саратов 2000

 

Страницы 1  2  3  4  5  6

 

Еврейские корни христианства

 

Ессеи

 

Сведения об ессеях дошли до нас в трудах Иосифа Флавия, александ­рийского историка-еврея Филона, евангелиста Евсевия и римского историка Плиния. У разных авторов и даже у одного и того же (Флавия, на­при­мер) они называются по-разному: еврейской философской школой, ре­лиги­озной общиной, религиозным орденом, сектой, духовным движением и т. д. Что касается содержательного аспекта их жизни, то источники отличаются лишь степенью подробностей.

В этом очерке я буду цитировать, в основном, Флавия и его коммента­торов как источник наиболее подробный и для меня, не историка, наиболее доступ­ный.

В восьмой главе "Иудейской войны" Флавий начинает с утверждения, что ессеи - это рожденные иудеи, связанные между собой духовной любо­вью и избегающие чувственных наслаждений.

"Они презирают богатство, и достойна удивления у них общность иму­щества, ибо среди них нет ни одного, который был бы богаче другого. По существующему у них правилу, каждый присоединяющийся к секте должен уступить свое состояние общине; а потому у них нигде нельзя видеть ни крайней нужды, ни блестящего богатства... Они выбирают лиц для заведо­ва­ния делами общины, и каждый без различия обязан посвятить себя слу­же­нию всех".

"Они не имеют своего отдель­но­го города, а жи­вут везде большими общинами. Приезжающие из других мест члены ордена могут располагать всем, что находится у их братьев, как своей собственно­стью, и к сочленам, которых они раньше никогда не видели в глаза, они входят, как к старым знакомым. Они поэтому ничего решительно не берут с собой в дорогу, кро­ме оружия для защиты от разбойников... Костюмом и всем своим внешним видом они производят впечатление мальчиков, находящихся под строгой дисциплиной школьных учителей. Платье и обувь они меняют лишь тогда, когда прежнее или совершенно разорвалось или от долгого ношения сдела­лось негодным к употреблению. Друг другу они ничего не продают и друг у друга ничего не покупают, а каждый из своего дает другому то, что нужно, равно как получает у товарища все, в чем сам нуждается".

"Своеобразен также у них обряд богослужения. До восхода солнца... они обращаются к солнцу с известными древними по происхождению мо­литвами, как будто испрашивать его восхождения. Поработавши напряжен­но (большинство занималось земледелием - Л. Л.) до 11 часов утра, они опять собираются в определенном месте, опоясываются холщовым платком и умывают себе тело холодной водой. По окончанию очищения они отправ­ляются в свое собственное жилище, куда лица, не принадлежащие к секте, не допускаются, и, очищенные, словно в святилище, вступают в столовую. Здесь они в строжайшей тишине усаживаются вокруг стола, после чего пекарь раздает всем по порядку хлеб, а повар ставит каждому посуду с одним единственным блюдом. Священник открывает трапезу молитвой, до которой никто не должен дотронуться до пищи; после трапезы он опять читает молитву... Сложив с себя затем свои одеяния, как священные, они снова отправляются на работу, где остаются до сумерек. Тогда они опять возвращаются и едят тем же порядком... Крик и шум никогда не оскверня­ют места собрания: каждый предоставляет другому говорить по очереди. Тишина, царящая в доме, производит впечатление страшной тайны; но причина этой тишины кроется, собственно, в их всегдашней воздержан­нос­ти, так как они едят и пьют только до утоления голода или жажды".

"Только в двух случаях они пользуются полной свободой: в делах по­мо­­щи и в оказании милосердия... Но родственникам ничто не может быть подарено без разрешения представителей. Гнев они проявляют только там, где справедливость этого требует, сдерживая, однако, всякие порывы его. Они сохраняют верность и стараются распространять мир. Всякое произне­сен­ное ими слово имеет больше веса, чем клятва, которая ими вовсе не упо­т­ребляется... Они считают потерянным человеком того, которому верят только тогда, когда он призывает имя Бога. Преимущественно они посвя­ща­ют себя изучению древней письменности, изучая, главным образом, то, что целебно для тела и души; по тем же источникам они знакомятся с ко­ренья­ми, годными для исцеления недугов, и изучают свойства минера­лов".

Русский переводчик и комментатор этих строк Я. Л. Черток добавля­ет, что в целебных целях они "пускали в ход также нашептывания и закли­на­ния", а под "древней письменностью" следует разуметь "Священное писа­ние".

"Строже, нежели все другие иудеи, они избегают дотронуться к какой-либо работе в субботу. Они не только заготовляют пищу с кануна для того, чтобы не зажигать огня в субботу, но не осмеливаются даже трогать посуду с места и даже не отправляют естественных нужд. В другие же дни они киркообразным топором, который выдается каждому новопоступающе­му, выкапывают яму глубиной в фут, окружают ее своим плащом, чтобы не оскорбить лучей божьих, испражняются туда и вырытой землей засыпают опять отверстие... И хотя выделение телесных нечистот составляет нечто весьма естественное, тем не менее они имеют обыкновение купаться после этого, как будто они осквернились".

Я. Л. Черток поясняет в примечании, что обычай воздерживаться от испражнений по субботам имеет "свое основание во Второзаконии" и свя­зан с необходимостью выкапывать и засыпать ямку - что, конечно же, не что иное, как работа.

Можно добавить, что в этом чрезмерном небрежении естественной потребностью плоти заметно проявление главного постулата их учения о примате духовного над чувственным, которого они избегали, "как греха". Почитая великой добродетелью "умеренность и поборение страстей", они, вопреки иудейской традиции, презирали супружество, культивируя безбра­чие и полнейшую (в дальнейшем преступно подхваченную мона­ше­­ством и, в особенности, инквизицией) враждебность к женщине, по­лагая ее источником и рассадником распутства, так как "ни одна из них не сохра­няет верность к одному только мужу своему".

Правда, в этом вопросе, как сообщает Флавий, среди ессеев не было полного единогласия. Существовала "другая ветвь ессеев", которая допу­с­ка­ла брак в целях "насаждения потомства". "Они испытывают своих невест в тече­ние трех лет, и если после троекратного очищения убеждаются в их плодородности, они женятся на них. В период беременности их жен они воздерживаются от супружеских сношений, чтобы доказать, что они жени­лись не из похотливости, а только с целью достижения потомства. Жены их купаются в рубахах, а мужчины в передниках".

Как бы там ни было, даже в этом снисходительном к браку отноше­нии, ессеи весьма радикально отошли от традиционного иудаизма. Нигде в Торе не запрещается даже многоженство, практиковавшееся у европейских евреев вплоть до 1018 года, когда его, как считается, отменил раввин Гер­шом. Однако это, как мы видим очень позднее введение моногамии, не коснулось евреев мусуль­ман­с­ких стран. Кро­ме того, с древних времен у евреев поощрялись ранние браки, в первый год супружества молодых мужей освобождали от военных похо­дов (этим, к стати, не переставал восхищаться ярый антисемит и, одновре­менно, юдофил Василий Ро­за­нов) и никакой холостяк не мог стать священ­ником. Судя по всему, ессеи отме­ни­ли этот запрет. Поэтому вполне веро­ят­но, что среди сво­их поклонников Иисус мог назы­ваться раввином. В Еван­гелиях его ученик Иуда в обращении к нему испо­ль­­зует слово "равви".

Сложна и длительна была процедура вступления в секту ессеев:

"Желающий присоединиться к этой секте не так скоро получает дос­туп туда; он должен прежде, чем быть принятым, подвергать себя в тече­ние це­лого года тому же образу жизни... Если он в этот год выдерживает испыта­ние воздержности, то он допускается ближе к общине: он уже учас­твует в очищающем водоосвящении (позже у христиан: обряд крещения! - Л. Л.), но еще не допуска­ется к общим трапезам. После того, как он выказал силу само­об­ладания, испытывается еще в два дальнейших года его характер. И лишь тогда, когда он и в этом отношении оказывается достойным, его принима­ют в братство. Однако прежде... он дает своим собратьям страшную клятву в том, что он будет почитать Бога, исполнять свои обязанности по отноше­нию к людям, никому, ни по собственному побуждению, ни по приказанию не причинять зла, ненавидеть всегда несправедливость и защищать пра­вых... хранить верность к каждому человеку и, в особенности, к правитель­ству, так как всякая власть исходит от Бога. Дальше он должен клясться, что если он сам будет пользоваться властью, то никогда не будет превы­шать ее, не будет стремиться затмевать своих подчиненных ни одеждой, ни блеском украшений. Дальше, он вменяет себе в обязанность говорить всег­да правду и разоблачать лжецов, содержать в чистоте руки от воровства и совесть от нечестной наживы, ничего не скрывать от своих сочленов".

Верность "сочленам" братства и подчинение начальнику была ими стро­­жайше узаконена и освящена свыше:

"После Бога они больше всего благоговеют перед именем законода­те­ля: кто хулит его, тот наказывается смертью. Повиноваться старшинству и большинству они считают за долг и обязанность, так что если десять сидят вместе, то никто не позволит себе возражать против мнения девяти". 

Придирчивый читатель не преминет заметить здесь очевидное противо­ре­чие столь же стро­гому требованию не делать никому зла даже по прика­за­нию. По-види­мо­му, оно разрешалось ими на уровне личной совести и лич­ной ответственности за распознание зла, в сопротивлении которому они проявляли порази­тель­ную стойкость и бесстра­шие:

"Удары судьбы не производят на них никакого действия, так как вся­кие мучения они побеждают силой духа, а смерть, если только она сопро­вождается славой, они предпочитают бессмертию. Война с римлянами пред­­­ставила их образ мыслей в надлежащем свете. Их завинчивали и рас­тя­гива­ли, члены у них были спалены и раздроблены; над ними пробовали все ору­дия пытки, чтобы заставить их хулить законодателя или отведать запрет­ную пищу, но их ничем нельзя было склонить ни к тому, ни к друго­му. Они стойко выдерживали мучения, не издавая ни единого звука и не роняя ни единой слезы. Улыбаясь под пытками, посмеиваясь над теми, которые их пытали, они весело отдавали свои души в полной уверенности, что снова их получат в будущем".

Не знаю, кому принадлежит эта гипербола о веселом приятии смерти под пыткой "растягиванием и завинчиванием" - переводчику, кото­рый переводил не с оригинала, а с немецкого, или самому Флавию, но уче­ние ессеев о бессмертной и вечной душе, которая лишь временно, на срок земной жизни, попадает в "заключение" тела и после смерти тела вновь освобожда­ется, уносясь в свое постоянное обиталище - "в вышину", тоже мало чем отличается от христи­а­н­ского:

"Бессмертие души, прежде всего, само по себе составляет у ессеев весь­ма важное учение, а затем они считают его средством для поощрения к доб­родетели и предостережения от порока. Они думают, что добрые, в на­дежде на славную посмертную жизнь, сделаются еще лучшими; злые же бу­дут ста­раться обуздать себя из страха пред тем, что если даже их грехи останутся скрытыми при жизни, то, по уходе в другой мир, они должны бу­­дут тер­петь вечные муки. Этим своим учением о душе ессеи неотрази­мым образом привлекают к себе всех, которые только раз вкусили их муд­рость".

Думаю, что явив собой уникальную сокровищницу одного из романти­ческих направлений еврейского ума и еврейской нравственности, они и сей­час не могут не привлекать нас неот­ра­зимым образом. Ведь они оказались едва ли не первыми прообразами и монастырей, и различных европейских коммун, и надежд французских рево­лю­­ций на равенство и братство, и иде­а­лов научного коммунизма, и неудав­ших­ся советских колхозов, и очень удавших­ся израи­ль­ских киббуцев. То есть на протяжение последних трех столе­тий человечество без устали пробовало и будет продолжать пробовать их со­ци­а­ль­ный опыт, несмотря на поражения, потому что бедным массам всегда будет казаться, что единствен­но логичный выход из неспра­вед­ли­вости - это разде­ление добра алчных богачей по­ровну между всеми.

Любопытно, что о такой же еврейской секте, но в Египте, члены кото­рой называ­ли себя терапевтами, рассказывает Филон. Они тоже жили ре­ли­гиозными коммунами и во многом походили на ессеев.

У меня нет возможности, да и нужды, подробно просеивать все дета­ли на оси "иудаизм - ессеи - Иисус" в плане их атрибутивности каждой из этих платформ. Скажем, молитва ессеев лучам восходящего солнца и культ без­бра­чия были чуж­ды иудаиз­му. Первое Иисус отринул, второе, по край­ней мере, не отри­цал и склонен был от­носить к выс­шей святости, чем в дальнейшем и вос­поль­зовались его последователи. Зато святости субботы - наиважнейше­му атрибуту иудаизма, доведенному до абсурда ессеями (см. выше об испраж­нении), счел возможным не следовать, "ибо Сын человеческий господин и субботы".

Главное же заключалось в следующих требованиях: почитание Бога своих праотцев, соблюдение за­по­­ведей иудаизма, обряд "очи­щающего во­доосвяще­ния", чистота совести, воз­держа­ние плоти и отрицание чув­ствен­ных наслаж­де­ний, разоб­ла­че­ние лжецов и нечестной наживы, милосер­дие, отрицание богатства и бога­чей - вот, что взял Иисус у ессеев после дол­гих лет жизни среди них.

"Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому вой­ти в царство Божие" - эти слова Иисуса стали хрестоматийными, равно как и совет богатому юноше, спросившему его однажды, что делать, "чтобы иметь жизнь вечную". Назвав запо­веди, почитание родителей и любовь к ближнему, Иисус сказал: "Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение свое и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах" (Ев. от Матфея, 19, 16-24).

Ну и, конечно же, учение о бессмертии души, о загробном наказании и поощрении тоже всецело было почерпнуто Давидовым сыном у ессеев. Раз­бух­шее до устрашающих размеров в творческой фантазии ультрамо­раль­ных теологов средневековья, оно-то и стало для христианства великим подспо­рь­ем в деле воспитания непослушных народных масс.

 

На фоне подробного рассказа о ессеях, которым отданы страницы не только "Иудей­ской войны", но и "Иудей­ских древностей", более, чем лако­нич­ное упоминание Флавием Христа, кажется странным. Абзац в восем­над­цатой книге "Иудей­ских древностей", сообщающий о христианах, Хрис­те и казнившем его Пилате, ученые счита­ют фальшивкой, привнесен­ной кем-то из средневековой книги Агапия "Всемирная история", где есть точ­но такой же абзац. Под­делки такого рода раннехристианских сви­де­тельств средневе­ко­­вы­­ми фана­та­ми имели немалое хождение. Шла борьба, как я уже гово­рил, за выкорче­вы­вание из христианст­ва еврейского стержня.

В двадцатой же книге "Иудей­ских древностей" сообщение, соответст­ву­­ю­щее новозаветному писанию, составляет всего 4 строчки. В них гово­рит­ся, как первосвященник Анан "собрал синедрион и представил ему Иакова, бра­та Иисуса, именуемого Христом, равно как несколько других лиц, обвинил их в нарушении законов и приговорил к побитию камнями". Это - единст­вен­­­­ное место с именем "Христа", подлинность которого не оспорена коммен­таторами Флавия. Но даже если оно, на самом деле, при­надлежит перу на­шего историка, то не забудем, что оно не могло быть написано раньше, чем после окончания Иудейской войны и разрушения Храма Титом, т.е. почти четыре десяти­летия спустя после смерти Иисуса.

То же самое можно сказать и относительно эпизода о казненном Иро­дом праведнике Иоанне, "ко­торый убеждал иу­деев вести добродетельный образ жизни, быть справед­ли­выми друг к другу, питать благочестивое чув­ство к Предвечному и соби­раться для омовения" ("Иудей­ские древности", кн. 18, гл. 5). Если, как утверждают теологи, речь здесь и идет о новоза­вет­ном Иоанне Крестителе, то все это уже последняя треть века. "Иудей­ские древности" завершены в 94 году новой эры.

Первые христианские сочинения, вошедшие в канонический Новый Завет, - "Откровения Иоанна" и некоторые послания Павла, - исследова­тели датируют, соответственно, 68 годом и серединой 90-х. Все четыре канониче­с­ких Евангелия написаны не ранее, чем во II веке (правда, Дай­монт относит первое Евангелие к 70-м годам I века), а крест как сим­вол хри­стианства появился лишь в IV веке.

К чему это я клоню? А именно к тому, что на основе всего прочитан­но­го по этой теме, у меня складывается предположение, что при жизни Иису­са таких слов, как "Христос" (в переводе с греческого - мессия, спа­ситель, пома­занник Божий) и "христиане" попросту не существовало. Эти определения имени и вероучения поя­ви­лись не раннее, чем на арену исто­рии вышел Савл или Павел, бывший Саул, первоначально известный в качестве ненавистника и неистового гони­теля этих нововерцев или, с его точки зрения, отступников, предателей иу­даизма.  

Даже потрясающая находка 1947 года, со всей определенностью под­твер­ждающая сходство идей Иисуса и ессеев, о "Христе" и "христианах" помалкивает. Так что использо­ва­­ние исследователя­ми этих слов, по моим понятием, чисто условное, свя­зан­­ное со временем, когда христология еще не знала или не хотела знать об ессеях, а теперь связанное с логической (и лексической) необходимо­стью при описа­нии отделять одно от друго­го. Бы­ло бы неплохо, поэтому, если бы читатель имел это в виду при чтении ци­тат из книги Макса Дай­монта, к которой я ниже и перехожу.

Даймонт в деталях рассказывает о том, как ранней весной 1947 года молодой палестинский бедуин-контрабандист совершенно случайно набрел на пещеру и вытащил оттуда кувшины со свитками пергамента, испещрен­ны­ми древними ивритскими письменами.

"Последующие экспедиции к месту находки, - пишет Даймонт, - от­кры­­ли другие пещеры и нашли новые свитки. Что еще более невероятно - были найдены остатки еврейского ессейского монастыря. Они находились вблизи тех мест, где проповедовали Иоанн Креститель и Иисус".

Историк сообщает о найденных рукописях, образующих ядро ессейс­ко­го вероучения: "Устав общины", "Война между Сынами Света и Сынами Тьмы" и другие. Он говорит о том, что Мессию, ниспосланного Богом, кото­рый погиб мученической смертью от рук Сынов Тьмы, они называли "Учителем справедливости", себя - "избранниками Господними", а свою общину - "Новым заветом".

"Вступление в Новый завет, - в пересказе Даймонта, - происходило по­средством погружения в воду. Была разработана процедура богослуже­ния, почти идентичная той, которая в христианских Евангелиях описана как по­следняя, или тайная, вечеря. Описание ессейского ритуала, которое содер­жится в "Уставе общины", вполне может сойти за описание ритуала хрис­тианской общины".

Привожу в сокращении помещенный в книге Даймонта комментарий, принадлежащий знатоку свитков Мертвого моря, профессору Сорбонны А. Дюпон-Соммеру:

"Все в еврейском Новом Завете предвосхищает и пролагает путь к христианскому Новому завету. Учитель из Галилеи (Иисус - Л. Л.)... во многих отношениях является поразительным воплощением Учителя спра­ведливости. Подобно ему, Он проповедует покаяние, бескорыстие, покор­ность, любовь к ближнему, воздержание. Подобно ему, Он предписывает соблюде­ние Моисеевых законов, Закона как такового, однако улучшенного и завер­шенного его собственным откровением. Подобно ему, Он избранник и посланник Господа, Мессия - спаситель мира... Подобно ему, Он осуж­ден и приговорен к смерти... Как в ессейской церкви, так и у христиан од­ним из важнейших обрядов является священная трапеза, руководители ко­то­рой являются священники. И здесь и там во главе общины стоит надзи­ратель - "епископ". И главным в идеале обеих церквей является единство и слияние в любви, простирающееся вплоть до общности имущества. Все эти черты сходства... образуют весьма впечатляющую картину. Они тотчас же порождают вопрос: какой из этих двух церквей, еврейской или христиан­ской, принадлежит приоритет? Которая из них могла оказать влияние на другую? Ответ не оставляет места для сомнений. Учитель спра­ведливости умер около 65-53 гг. до н.э.; Иисус из Назарета умер около 30 г. н.э. Во всех тех случаях, когда сходство заставляет или соблазняет нас думать о заимствовании, это заимствование у ессеев".

Проанализировав жизнь и религиозные принципы ессеев по свиткам Мерт­во­го моря, Макс Даймонт, как и его коллеги, пришел к выводу, что Иисус, будучи величайшим пропагандистом "христианства", никак не был его зачи­на­телем. При этом утверждении, слово "христианство" историк берет в кавычки, что усиливает во мне подозрение относительно того, было ли оно уже при жизни Иисуса. Скорее всего, нет. Было ессейство, отшель­ни­ческую отчужденность которого честолюбивый Иисус решил трансфор­ми­­ро­вать в жизненно активное духовное движение всей нации. И этот иису­­сов­с­кий вариант ессейства лишь после смерти своего вдох­но­венного вождя стал называться христианством.

Существует мнение, что в злополучный день, накануне казни, приехав в Иерусалим, он впервые собирался всенародно провозгласить себя Месси­ей, (т. е. по-гречески Христом). Если даже допустить, что о его намерении уже знала малая группа его ближайших учеников, то и тогда - о каком хри­сти­ан­­стве кто мог знать, думать или предвидеть! К тому же, изъясня­лись евреи, надо полагать, на своем языке, и очень сомни­тельно, чтобы слово маши­ах они немедленно перевели на греческий - на язык ненавистно­го им народа. Сейчас много пишут о взаимовлияниях эллинской и иудейс­кой культур, но на уровне мирской суеты греки и ев­реи, находясь вместе под римской пя­той, враждовали, и греки не раз устра­и­вали погромы в еврей­ских кварта­лах Александрии и Рима.

"Со смертью Христа, - заключает Даймонт, - христианство казалось обреченным. Его спасла еврейская доктрина воскресения". Это бесспорно, но в несколько иной редак­ции: со смертью Иисуса дело его жизни не толь­ко казалось, но и было обреченным на забвение, подобно той секте, из ко­то­рой оно произросло. Честь превращения Иисуса Ессея в Иису­са Христа, а ессейства в христианство с помощью еврейской доктрины воскре­сения при­над­лежит другому еврею, а именно: Саулу.

В самом деле, из трех, наиболее известных сект того времени (фари­се­ев, саддукеев и ессеев), только секта саддукеев не верила в идею бес­смер­­тия души и воскресения из мертвых, что, очевидно, и придавало ей наибо­лее светский, эллинистический характер. Распространенная, в основ­ном, сре­ди зажиточной и образованной прослойки населения, она, хотя и выдви­ну­ла из своей среды ряд первосвященников и чле­нов Си­нед­риона, была, вместе с тем, и непонятной, и чуждой широким массам еврейства. Не слу­чай­но, саддукеи вызывают в проповедях евангелистского Иисуса почти столь­­ко же гнева, сколько и фарисеи.

К началу страницы

 

Страницы 1  2  3  4  5  6