Поэзия I Проза I Публицистика I Литературная критика

Лаконизмы I Книги I Отзывы I Интервью

Стихи Ленчика на РифмеРу

на главную

 

Баннеры для обмена

Публицистика

 

Еврейские корни христианства

 

Подвиг самоубийства

(Очерк судьбы дохристианского еврейства)

 

Розанов, секс и евреи

 

Интеллигент и пес

(Повесть Михаила Булгакова "Собачье сердце" в контексте русской мысли)

 

Лев Ленчик. Четвертый крик 

(Очерки истории иудаизма и христианства), Саратов 2000

 

Страницы 1  2  3  4  5  6

 

Еврейские корни христианства

 

Бог-отец и Бог-сын

                                      

Однако ирония иронией, а замена Слова Торы Христом гораздо муд­рее и прак­тичнее, чем кажется на первый взгляд. Я уже упоминал об об­ря­де жертвопри­ношения как тактической уступке Моисея психологии просто­лю­ди­на. Про­сто­му человеку очень трудно верить в Бога бестелесного, бес­пред­метного, не­ви­димого, само имя которого и то под запретом; в Бога, обозна­чен­ного лишь Сло­вом Договора - неко­тор­ой сознательной сделки, за выпол­не­ние которой "почитаемый и страшный" г-н Всевышний обещает всяческие бла­га и всемерное покровительство, а за наруше­ние - все­возможные жесточай­шие кары: ужасные болезни, неурожаи, поваль­ный голод, пораже­ния в вой­нах, рассеяние среди другие народов, рабство и истребление с лица земли. "Как радовался Господь вам, - говорил Моисей народу, - творя вам добро и умно­жая вас, так точно будет радоваться Господь, уничтожая вас и истребляя вас" (Курсив мой - Л. Л., Второза­коние, 28-29, 63). 

Такая концеп­ция Бога рассчитана на апелляцию, в первую очередь, к разуму, к рассудку и в значительно мень­шей мере - к чувству, если не счи­тать страха, на котором, собственно, все и построено. Народ, принявший этот своеобразный Договор с Богом, - избранный народ. И именно ему, избранному, предлага­ется жесткая альтернатива: жизнь или смерть (там же, 30-31, 19), - спущен­ная с небесных высот в форме строгого юридического циркуляра, который вполне логично получил название Закона.

Несмотря на столь активную роль страха в Моисеевом Законе, объ­ективности ради подчеркну, что этот устрашающий атрибут веры при­сущ, в большей или меньшей мере, всем религиям мира. Такие уж мы, человеки, замечательные подобья Божьи, что без дисциплинарного окрика и угрозы нака­за­ния никак пока обходиться не можем. Что касается самого Закона, то, безусловно, в нем виден определенный прообраз будущих светских конституций. Вместе с тем, чувст­венная, сакраментально-вещественная суть веры заметно ослаб­ле­на в нем.

Форма Закона (Договора) приглушает в вере ее иррациональный не­по­средственный посыл. Поэтому столь значительна в иудаизме роль обря­до­вой предметности: тви­лин, талес, мезу­за и другие вещи. В этом же ряду обретается и обряд жертвоприношения - священ­ные, даруемые Богу живот­ные. Все это - средства материализации Всевышнего, удостоверение Его бы­тия в личном непосред­ствен­­ном контакте, единственная возможность ося­зать Того, кто строго-настрого запре­тил видеть себя и подходить к себе.

Вспомним, как в Торе  настоятельно повторяются угрозы не подхо­дить к Богу. Сообщив Моисею, что в такой-то час Он явится "в густом облаке" на горе Синай, Он тут же предупреждает: "Берегитесь восходить на гору и при­касаться к краю ее; всякий, кто прикоснется к горе, должен умереть". А потом, уже придя, допускает лишь Моисея и Аарона, "а свя­щенники и на­род да не порываются восходить к Господу, а то разгромит Он их" (Исход, или, в более точном переводе с иврита, Имена, 18-20, 13, 24).

Спору нет, на социально-философском уровне, представление о Выс­шей силе, находящейся в сфе­ре, недоступной и запретной для людей, отра­жает глубинные аспекты морали и нашей житейской психо­ло­гии. Образ Бога-Слова, Бога-Идеи, будучи более адекватным признакам безграничнос­ти и причинности мироустройства, дает боль­ший простор и гносеологичес­ким свойствам интеллекта. В связи со второй заповедью, запрещавшей "изображение того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде, ниже земли", Фрейд писал: "Коль скоро принимается подобный запрет, он должен оказать глубочайшее влияние. Он означает подчинение чувствен­ных восприятий абстрактной идее. Он означает триумф чистой духовности над чувственностью".

Все это так, Абстрактный Бог более открыт ду­хов­ности философ­ского, интеллектуального плана. Но в прак­ти­ческом каждодневном отправ­ле­нии веры челове­ку низов, рядо­вому миря­нину не до глубин фило­со­фской ду­ховности. Каким-то шестым чувством вожди понимают, что массам нуж­ны простые и досту­п­ные Боги. Так что, поставив на место Торы Христа, Павел одним выстрелом убил несколько зайцев сразу.

Во-первых, отвлеченный еврейский Бог приобрел черты, тело и имя, чем удовлетворялось язы­ческое идолопоклонство, и на этой основе переход язычника в христианство был более плавным и психологически более есте­ственным.

Во-вторых, Бо­гом стал человек, что также связы­вало его с тра­диционным антропоморфиз­мом языческих Богов, жизнь и система отноше­ний между которыми - суть чело­ве­ческие.

В третьих, это был чело­век, по­гибший муче­нической смертью за грехи всего человеческого рода, что, на­ряду с идеями всеобщей любви и братства, включало его в осо­бый эмоцио­нальный контекст.

В четвертых, на смену многобожию, раздражавшей в начале новой эры централь­ную римс­кую власть настолько, что императоры себя зачастую выдава­ли за главу не только империи, но и всей олимпийс­кой семьи Богов, - на смену этому при­шел (или сохранился) из иуда­изма моно­теизм: вера в одного и единого Бога.

Как видим, ум и практическая хватка Павла с лихвой ком­пе­н­си­ро­вали его физическую недостаточность и уродство. Мне, к сожале­нию, не прихо­ди­лось читать о прототипе Великого Инквизитора в легенде Достоевского, и я сомневаюсь, чтобы им был именно Павел, поскольку этой личности русский классик весьма симпатизировал. Но вот из параллелей жизненного ряда на ум приходит, конечно же, Ленин с его "творческими" поправками Маркса.

Однако вернемся в древний Рим. В эту эпоху всеобщей развращеннос­ти и падения нра­вов (а когда они не падали!) потребность в едином могу­ще­­ст­вен­ном Боге витала, буквально, в воздухе. Историки обращают внима­ние на то, что этот аспект Моисеева Закона, задолго до Павла, был усвоен многими римскими интеллектуалами, в частности и особенно, философом Сенека, которого мно­­гие чтят в качес­тве предтечи христианского учения в целом (См., напри­мер, Я. А. Ленц­ман. Происхождение христианства. Изд. АН СССР).

На этом фоне непонятно, почему потребовались еще долгих три сотни лет, пока нашелся, наконец, император, который усек все выгоды от ново­го вероучения. Им, как известно, был Константин, кото­рый в 316 году при­­з­нал, а восемь лет спустя объявил христианство государ­ственной рели­гией.

Буквально через год после этого, в 325 году, в Никее был созван Все­ленский собор, утвердивший принципы христианства в качестве единствен­ной обязательной веры, а все, не согластное с этими принципами, - ересью, подлежавшей уничтожению. Правда, попытку отменить власть церкви и поставить христи­ан вне закона предпринял в 361 году император Юлиан. Но он вско­рости умер, и учение Павла восторжествовало уже навсегда.

Говорить о причинах столь долгого восхождения этого вероучения, не только открыто ушедшего от еврейства, но чудовищно враждеб­ного еврейс­тву, несмотря на сохранение в нем многих значительных элементов иудаиз­ма, не входит в задачу настоящего очерка. Поэтому лишь эскизно назову, на мой взгляд, важнейшие.

Прежде всего, оно не сразу добилось призна­ния в своей собственной среде среди последователей Иисуса, которые после смерти своего лидера разделились на массу враждебных друг другу групп и группировок. Всем нам памятно, как в прекрасной работе Ф. Энгельса о раннем христианстве они сравниваются с политическим расколом внутри ранних рабочих орга­ни­­за­­ций. Борьба среди ранних христиан, в самом деле, шла жестокая, по всем правилам партийной нетерпимости, разгула страстей, самолюбий, преда­тельств и доносов.

Нема­лую силу долгое время, надо полагать, представляла среди них и еврейская партия, возглавляемая ближайши­ми соратниками Иисуса и, в частности, его братом Иаковом. В глазах этой старой гвардии, новоиспе­чен­­ный христианин Павел был явным выскочкой и отпетым негодяем.

В эти три столетия ковался и канонический состав Нового Заве­та. Из массы появившихся Евангелий, трактатов и молитвенной мемуарис­ти­ки нелегко и не сразу удалось выбрать единственно правильное, отвечаю­щее нормативу Божественного откровения. Ведь не люди творят религиозные догматы, а сам Господь их ниспосылает. Как уж Он их ниспосылает, я не знаю, но канонизированный состав Нового Завета завершается книгой "От­кровение Иоанна Богослова", которая должна была бы стоять первой, ибо все, без исключения, исследователи - теологи и атеисты - считают ее пер­вым христианским сочинением с точно установленной датировкой - 68 год. А Энгельс даже уточняет: или январь 69 года, - тоже, видимо, не из паль­ца высосал.

Для Энгельса, как мы знаем, это "От­кровение" интересно, главным обра­зом, тем, что свидетельсует о "сектах и сектах без конца". Эта атмосфера раскола и кровавой внутрипартийной борьбы, характерная для любой за­ро­ждающейся идеологии, тем более, революционной, - конечно же, интересна и для моих рассуждений о христианстве. Но мое внимание приковано сей­час к другому аспекту Откровения Иоанна - к его сугубо еврейской пози­ции. Сражаясь с другими сектами христианства, автор обвиняет их в том, что они - "которые говорят о себе, что они Иудеи, а они не таковы, но - сбори­ще сатанинское" (2, 9). Значит, еще в 68-69 году и явно при жизни восхо­дя­щего радикала Павла авторитет еврейского голоса (и крови) в христи­ан­стве был достаточно велик.

Опять же, неясно, как это крамольное сочинение, отдающее право на подлинное христианство только истинным иудеям, в самый разгар ожесто­ченной анти­еврейской активности отцов церкви включается в окончатель­ный состав Нового Завета, который был утвержден, видимо, не ранее, чем в 325 году на Вселенском соборе в Никее. Макс Даймонт же отодвигает эту дату еще на 70 лет, относя канонизацию Нового Завета к 395 году. Другими словами, 362 года (после смерти Иисуса) потребовались для вы­работки са­мо­го правильного христианского учения, по сути, антиеврей­ско­го, но по какой-то немыслимой логике допустившего и насквозь еврейское Евангелие от Мат­фея, и Откровение Иоанна, и - я уже об этом много говорил в пер­вой части очерка - весь Ветхий Завет.

Возможно, в самом деле, как полагают специалисты, окончательный от­бор текстов для Но­вого завета сделал сам Константин, не очень входив­ший в тонкости внутрихристианской борьбы. Хотя, с другой стороны, ему приписывается и честь замены субботы на воскресенье. Если это так, то снова - как не восхититься столь длительной устойчивостью еврейского сти­хийного начала в христианстве!

Что касается римских властей до Константина, то при всем понимании ими неудоб­ст­­ва многобожия, национальная гордыня все же не позволяла так, с бухты-барахты, поставить на место великих Богов Олимпа какого-то еврея из заху­далой иудейской провинции. Кроме того, само движение, во-первых, опиравшееся, в основном, на народные низы, воспринималось пона­чалу как криминально бунтарское, как угро­за римскому трону и правопорядку, и, во-вто­­рых, далеко не сразу стало оно массовым. Много самоотверженной борьбы, мучений, казней пришлось претерпеть сторонникам и последова­телям это нового вероучения в эти три­ста с лишним лет, пока они не дор­вались, на­конец, до власти.

Естественно было бы предположить, что, испытав на собственной шку­­ре всю жестокость и несправедливость существовавшего мироустройства, запи­сав на своих знаменах любовь к ближнему, вдохновив себя идеями ра­венс­т­ва и братства, они при­несут людям свет и благодеяние. Ничего подоб­но­го не случилось. Насту­пи­­ла идеологическая тьма и века духовного позо­ра.

"Отныне, - пишет Даймонт, - все христиане обязаны были исповедо­вать принципы только одной этой веры. Все другие взгляды были запреще­ны и объявлены еретическими. Так был установлен тоталитарный идеоло­ги­­ческий характер ранней христианской церковной организации... В пер­вые сто лет после своего прихода к власти христиане уничтожили больше собс­т­венных приверженцев, чем это сделали римские императоры за пред­шеству­ющие три века".

К началу страницы

 

Страницы 1  2  3  4  5  6