Поэзия I Проза I Публицистика I Литературная критика

Лаконизмы I Книги I Отзывы I Интервью

Стихи Ленчика на РифмеРу

на главную

 

Баннеры для обмена

Ода биологии

 

Назови это роком, судьбою,

волей Бога, всевластьем глубин –

под корой, под любой кожурою

в одиночку, попарно, гурьбою

жизнь творят мириады личин.

 

Абсолютно невидимых тварей,

неразумных, неслышных, глухих,

но пока они в нас что-то варят,

что-то ткут, убирают и дарят,

мы есть всё. И ничто мы – без них.

 

И в какие бы высшие выси

ни взлетала у нас голова,

как бы мы ни бурлили, ни кисли,

наши души, желудки и мысли –

перевод их работ на слова.

 

Все от них: красота и уродство,

пламень духа и серость, и тьма,

поднебесье и зверство, и скотство,

наши сходства и наши несходства,

наших мер и мерил кутерьма…

 

* * *

Все движется, работает, воюет,

идеи и товары производит,

а я сижу… Сижу себе и всуе

сужу всех или что-то в этом роде.

 

Зачем мне все?

Зачем мне суд над кем-то?

Судить, рядить, с бессонницей сражаться

и в гиблой роли дважды диссидента

иллюзиями детства наполняться?

 

Не проще ли признать, что жизнь иною

не может быть – она верна природе,

как облако, грозящее грозою,

землетрясение и все, что в этом роде?

 

* * *

Какой-то ген все тормозит во мне,

парализует волю – и желанья

томятся неприкаянно на дне

в сомненья погруженного сознанья.

 

И я курю, объятый шумным днем,

прошитый пролетающим мгновеньем,

и вижу: все, что делается в нем,

не вяжется с моим сердцебиеньем.

 

Иные гены властвуют вокруг,

иная стать, иное озаренье,

но все дела всех наших душ и рук –

невидимых деяний отраженье.

 

Не в смысле мистики,

не в смысле божества,

не в смысле двоемирия Платона,

а точно так, как падает листва,

сраженная немилостью закона.

 

* * *

А волны всегда на душе, на воде,

в пульсации вечной природа и слово,

едва мы сгораем, как снова и снова

из пепла встают очертания крова

и с ними – качели к добру и к беде.

 

В такой двуединой, двуликой среде –

единственно где и живет все живое,

попробуй изъять из него все плохое –

волна захлебнется в смертельном покое

и с нею – качели к добру и к беде.

 

Но в том-то и благо! Никак и нигде

волну не унять никаким нашим криком,

ни горестным стоном, ни жалобой дикой,

ни бурным деяньем, ни мыслью великой…

И с нею – качели к добру и к беде.

* * *

                       А музыку фанфары перемелют…

                                                (Н. Дорошко-Берман)

 

А я почему-то совсем не люблю победителей:

по следу за ними клубятся жестокость и ложь,

сегодня они наших ярых врагов истребители,

а завтра, глядишь, и своих истребят ни за грош.

 

А завтра за ними потянутся толпы патрициев,

лихих карьеристов, лакеев, рабов, дураков,

слепых и глазастых отечеству преданных рыцарей,

готовых друг в друге найти ненавистных врагов.

 

Готовых на битвы во имя, на кровь и на месиво,

и снова победам великим не будет конца,

и музыку сдавят фанфары и бодро, и весело,

и брат развернется на брата, и сын – на отца.

 

* * *

Вы любите полет, а я люблю лапшу,

вы смотрите вперед, а я – в пюре с грибами,

наемся всласть, с любимой согрешу –

что мне полет ваш там, за облаками!

 

Скучны вам быт и быль, а мне – уход в мечту,

вы любите народ, а я всем инороден,

любой толпе охотно предпочту

того, кто ей немил и неугоден.

 

Вы любите огонь, а я люблю очаг,

вам дух вершин сродни, а мне – вода и лодка,

вам – колокольный звон, мне – ужин при свечах

с какой-нибудь затравленной красоткой.

 

* * *

Эстетизм высокопарен,

потому, наверно, лжив –

так я думаю в запале,

а вообще-то рад, что жив

эстетизм. Он так приятен,

на душе с ним так светло,

ни страданий, ни распятий,

ни мыслительных занятий –

красота и ремесло.

 

Правда, часто не понятен,

ну да ладно, Бог уж с ним,

но зато весьма занятен,

очень горд и очень знатен

и, к тому ж, всегда гоним.

 

* * *

Душа (не знаю, как иначе

назвать мне то, что я назвал душой)

не плачет, нет, не прыгает, как мячик,

а просто, словно ведьма под рукой,

несет меня без устали по свету,

то радостью питает, то бедой…

Иных примет в ней, вроде бы, и нету,

ну разве что – не ладит все со мной.

 

* * *

Все как-то устало. Во мне ли, вовне ли?

Но волны как будто совсем присмирели,

но стаи тяжелых больших пеликанов

застыли в парении, как истуканы.

 

Совсем онемели крикливые чайки,

уснули дельфины на водной лужайке,

и голые люди, как будто из теста,

попарно срослись идиомами жеста.

 

Из сонного облака морда медвежья

уставилась сонно на все побережье,

и так неподвижна граница былого,

что время другое осталось без слова.

 

Пустая страница вчера и сегодня,

часы поломались в часовне Господней.

Ты скажешь, что греза? Поэзии малость?

А я говорю: мировая усталость.