Поэзия I Проза I Публицистика I Литературная критика

Лаконизмы I Книги I Отзывы I Интервью

Стихи Ленчика на РифмеРу

на главную

 

Баннеры для обмена

Стихи 2006 (январь-февраль)

* * *

Чья-то сила, броженье чего-то,

случай, тяга, сближенье, экстаз –

и на свет появляется что-то

с парой рук, парой ног, парой глаз.

 

Все так дивно и славно, и просто:

целый мир появился на свет

в виде тела такого-то роста

и таких-то особых примет.

 

Но к чему целый мир и приметы,

столь высокая вязь бытия,

коли тело, несущее это,

беззащитней мальца-муравья?

 

На любом перекрестке планеты,

на ногах ли стоит, на руках,

проще кваса и пареной репы

обратить его снова во прах.

 

Снова – в небыль, в безликость болота,

в неминуемый случай, в экстаз

чьей-то силы, сближенья чего-то

с парой рук, парой ног, парой глаз.

 

* * *

На меже меж чумным и чудесным

я живу на огне бестелесном,

и порою сам дьявол небесный

улыбается мне свысока.

 

И еще: одинокие горы

затевают со мной разговоры,

и разводят смешные узоры

над моей головой облака.

 

Я живу на окраине жизни

вдалеке от людей и отчизны,

и кружит меня ветер капризный,

хохоча и куражась слегка.

 

И еще, и еще: в такт с волною

океан мне басит, что стеною

постоит за меня и со мною

он готов шелестеть, как река.

 

Ну а я, превратясь в краснобая,

всех их добрым стихом угощаю,

даже дьявола не забывая     

и не зная, что это – тоска.

 

* * *

Никаких высоких целей,

никаких расчетов дерзких

не испытывал доселе,

хоть и был порой по-детски

обуян желаньем зверским.

 

Только нынче, в час закатный,

ни о чем не сожалея,

все же думаю украдкой:

а была бы жизнь полнее,

коли жил бы по тетрадке,

в мерном ритме, в гамме внятной?

 

* * *

Отшумели, словно листья на ветру,

отзвенели, отгорели, отмечтали,

все, что делали, казалось по нутру:

от прозрений до презрений и печалей.

 

Поделилось время, нет, не пополам,

долю львиную оттяпало былое

и, не ведая почтенья к берегам,

размывает их все новою волною.

 

Холодеет. Юг затянут пеленой.

Все по праву, что по нраву и не очень…

Путь небесный неизвестен. Путь земной

нас теряет, как теряет листья осень.

 

* * *

Многомерна века круговерть,

а у нас – невзгода на невзгоде,

и, видать, ни при какой погоде

не избыть ее, не одолеть. 

 

Знаю: эта доля – рока нить,

знаю: эта ноша – плеч дрожанье,

знаю: эта чаша – испытанье,

не испить ее и не излить.

 

Дом во мгле, в сиянье – небосвод,

цепь огней, гряда многоэтажек...

Был ли год у нас там без невзгод?

Был ли хлеб не горек и не тяжек?

 

* * *

Люди делятся по уровню духовности,

люди делятся по уровню животности

и другим небезызвестным атрибуциям,

по уму, по цвету кожи, разным функциям,

по жестокости, по жесткости, по строгости,

мягкотелости, расхлябанности, кротости,

по тому, как верят в Бога и как молятся,

как живут и умирают и как моются,

и по грозности, конечно, и по грузности,

и по щедрости, по скудости, по гнусности

и, конечно, по этническому признаку,

обладают или нет они харизмою,

однолюбы, многолюбы или веники,

предводители, статисты, неврастеники,

меланхолики, садисты и сангвиники

утописты, реалисты или циники –

можно так вести им счет до бесконечности,

но на то не хватит даже целой вечности.

Я же начал этот счет совсем нечаянно –

и увидел невзначай: Бог нескончаемый,

неразборчив и нестрог в своих влечениях,

если верить: все, как есть, – Его творения.

 

* * *

Какие умы между нами встречаются!

И знают, как верно, как надо, как следует.

А мы все такие же, с тем же отчаяньем,

как будто лишь зло вековое наследуем.

 

Как будто все грозное, грязное, гневное

нам ближе по крови и легче по действию,

как будто нам радость деяния нежного

труднее хождений веками по лезвию.

 

* * *

В России моей снова оттепель вышла из моды,

и, словно в ответ на мерцанье иных позывных,

во имя гармонии чуткое тело природы

иным одаряет нас, словно сирот мировых.

 

И тройка гнедых снова в завязи снов и метелей,

на царственных мордах клубится отеческий пар,

и важен ямщик, и степенные белые ели

встречают метели как высший божественный дар.

 

В России моей новогодняя ночь на изломе,

усталая поступь коня, колея и простор,

и пляшет гармоника с жаром и тягой к истоме

во славу зимы и стороннему взору в укор.

  

* * *

                                                В. Г.

 

И снова январь, и твое рождество,

и снова мы в детском и дерзком распаде,

и оба мы правы, и оба ни пяди

познаний своих не сдадим ни за что.

 

И это, конечно же, не баловство,

серьезны до чертиков, до неприличья,

мы видим-не-видим величье безличья,

прелюдию страха и тьмы торжество.

 

И легче, и проще свернуть в забытье,

оставив гордыне грибочки, цветочки,

мы видим-не-видим, что рано для точки

и ставить ее не пристало еще.

 

Ну что ж, многоточье поставим пока,

не нам привыкать к красноречью молчанья,

к крутым виражам, к миражам ожиданья –

авось, не случится опять на века...

 

* * *

                                    Г. Ш.

 

Конечно же, это эстрада,

отрада на вкус мармелада –

ворваться к тебе листопадом,

нагрянуть грозой озорной,

прийти к тебе музыкой сада

под белый напев снегопада –

эстрада все это, эстрада

и выспренний сон золотой.

 

Эстрада – обнять тебя градом

огней суматошного града

и мыслью смешной до упаду

тоску невзначай оголить,

на миг примириться с эстрадой,

с отрадой на вкус мармелада,

и алую дерзость помады  

капелью весны закрепить.

 

Бессонницей, болью, усладой

слететь и присесть с тобой рядом

и взглядом, одним только взглядом

касаться, пьянеть и молчать,

и пусть это будет эстрада,

огарок разменного лада,

но если в ней есть и отрада,

то есть и печали печать.

 

* * *

Полжизни прожил я в дыре,

вернее, в разных дырах,

в высоких спорах о добре,

не выговаривая рэ,
в квартирах без сортира.

 

Вкус нищеты познал сполна

и вдосталь – униженья,

и хоть не стал героем дна,

судьбина дна была дана

мне, видно, от рожденья.

 

Большой и тощий, как кощей,

уже отцом семейства,

я нахлебался всяких щей,

как говорится, до ушей,

спасаясь от лакейства.

 

И как тут было не мечтать

о доблестях, о славе,

когда вся доблесть не попасть,

не угодить бездарно в пасть

своей родной державе.

 

…Сужает время кругозор,

стихают краски лиры,

но громче крика, выше гор

вздымает боль тех дней позор

в квартирах без сортира.

 

* * *

Целый космос микросферы

в нашем теле, в наших глубях,

где спасают нас и губят

в грубых схватках микрозвери,

 

где гуляют микрострасти,

посильней, чем у Шекспира,

безыдейные напасти,

неохваченные лирой,

 

где бесшумно пляшут рвенья

вечной жизни хлопотливой,

где и век-то весь – мгновенье

на пиру или без пира,

 

где безмолвно рвется к власти

корифеев крутолобость,

созидая наши масти,

тривиальность и особость,

 

где бросает в жар и в холод

наши силы и бессилья,

где куются полным ходом

наши гири или крылья.

 

Населенье микроградов,

работяги-невидимки,

сами знают, что им надо

и в какой пыхтеть корзинке.

 

Шлет молитвы разум тонкий

в занебесные чертоги.

В наших собственных потемках

наши дьяволы и боги.

 

* * *

Порой проснешься – тишина,

покой миропорядка,

и светит полная луна,

почти как солнце, ярко.

 

Ну, а порой какой-то зверь,

космический, как Тютчев,

по кронам скачет, бьет о дверь,

резвясь и прячась в тучах.

 

И раскачав одну из них,

смесь серебра с золою,

расплескивает, будто псих,

все заливая мглою.

 

И вот уж сыростью земли

пахнуло. Плахой, прахом.

И кожу утренней зари

корежит дрожью страха.

 

Но мне не страшно, а смешно:

подумал, в звере ль дело?

Язык метафоры шальной –

болезнь души и тела.

 

Причитание

 

С каждым годом холоднее

в нашем царстве-государстве.

День короче, ночь длиннее,

жизнь беднее и беднее

все виднее.

 

С каждым днем все неуютней

в нашем царстве-государстве.

Кнут да круп, да всхлипы лютни,

как в конюшне, как в конюшне.

Или злюще.

 

С каждым снегом патетичней

в нашем царстве-государстве.

Рожи строже и типичней,

лица мягче, но безличней.

Все типичней и безличней.

 

Вместо лиц, глазеют вышки

в нашем царстве-государстве.

Что не надо, то в излишке,

а что надо – только в книжке.

Только в книжке.

 

Иностранцев, словно сдуло

в нашем царстве-государстве.

А народ ликует с дулей. Или сдуру.

Или с дулей и под дулом.

И под дулом.

 

И под дулом, под конвоем

в нашем царстве-государстве

стало более, как вдвое

населенья. Или втрое.

Ноги ноют.

Сердце ноет.

 

Что за знаки, за приметы

в нашем царстве-государстве?

Все – вопросы без ответов,

когда их, ответов,

может быть, и нету.

Просто нету.

 

Нет ответов, а врагов зато навалом,

в нашем царстве-государстве

небывалом.

Все они повылезали из подвалов.

Но и это все, конечно же, бывало.

Все бывало.

Все бывало.