Поэзия I Проза I Публицистика I Литературная критика

Лаконизмы I Книги I Отзывы I Интервью

Стихи Ленчика на РифмеРу

на главную

 

Баннеры для обмена

Публицистика

 

Еврейские корни христианства

 

Подвиг самоубийства

(Очерк судьбы дохристианского еврейства)

 

Розанов, секс и евреи

 

Интеллигент и пес

(Повесть Михаила Булгакова "Собачье сердце" в контексте русской мысли)

 

Лев Ленчик. Четвертый крик 

(Очерки истории иудаизма и христианства), Саратов 2000

 

Страницы 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

 

Подвиг самоубийства

(Очерк судьбы дохристианского еврейства)

 

Рождение зверя

 

Возникшее из самих недр иудаизма, христианство попросту не могло не унас­ледо­вать, во-первых, его воинственного идеологического настроя (вспомним, что еще при Павле и даже какое-то время после него оно, в большинстве своем, состояло из иудеев) и, во-вторых, порожденной им готовности уми­рать за святые идеалы. Готовность к ду­ховному подвигу, к геро­ической смерти во имя идеи и идеала, христиане несомненно унасле­довали от правоверных защитников иудаизма.

Возьмите такие крупные жертвенно-героические фигуры еврейской на­ци­ональности, как сам Иисус, основатель движения, как бесстрашный Па­вел, истово сражавшийся сначала за иудеев против христиан, потом с той же истовостью - за христиан против иудеев, все апостолы Христа, приняв­шие мученическую смерть во имя утверждения своих идей (а сколько ты­сяч неизвестных имен, замученных в римских застенках!) - они же все, в пер­вую очередь, - евреи! Разве в своем духовном подвиге они чем-то от­ли­ча­лись от героев - защитников храма, Иерусалима и Масады?!

Христианская реформа иудаизма во всей полноте сохранила его сти­ли­стику самозащиты и отпора врагам. Это была стилистика идеологичес­кого боя - и потому наиболее непримиримого и жестокого. Бог или смерть. Смер­тельная, если не сказать - дьявольская, любовь к Богу!

И с этой смертельно-дьявольской любовью к Богу, достигнув призна­ния и власти, они пошли разить своих врагов и, прежде всего, своих бли­жайших родственников (в прямом и переносном смысле слова), наделен­ных тем же рвением и той же любовью.

Стилистическая однородность поведения двух систем чрезвычайно остро подчеркивает полнейшую обусловленность новой системы старой. Другими словами, иудаизм не мог не породить христианства, а христиан­ство не могло возникнуть ни на какой другой почве, кроме как на почве иудаизма. Каждая новая идеология всегда возникает как оппозиция су­ще­ствующей. Это очевидно. Но очевидно и то, что только соотносимые явле­ния могут выступать в качестве оппозиционных пар. Это можно просле­дить едва ли не по всем свойствам иудаизма и христианства. Я останов­люсь на важнейших.

Несмотря на то, что Бог в иудаизме довольно часто говорит человече­с­ким голосом и на понятном людям языке, несмотря на то, что Он даже умеет писать на человеческом языке (на скрижалях, принесенных Ему Мо­исеем), Его сущность не определена. Как субстанция, Он под­чер­кнуто от­влечен и абстрактен. Само слово "Бог" в иудаизме предельно условно. У Него нет определенного облика (формы), а на письме верующие люди обя­за­ны пере­давать его невнят­ным, непроизносимым "Б-г". Вместе с тем, это некая сила, спо­­собная щедро вознаграждать за верность и столь же жесто­ко карать, как сказано во "Вто­розаконии", за малейшие откло­нения "вправо или влево".

Каждый из нас, кто хоть раз в юности испытал некоторую душевную боль при встрече с чрезмерной жестокостью, может четко себе представить, что мог переживать некий еврейский юноша по имени Иисус при чтении, скажем, такого библейского эпизода:

"Когда сыны Исраэйля были в пустыне, нашли раз человека, собирав­шего дрова в день субботний. И те, которые нашли его собирающим дрова, привели его к Моше и Аарону и ко всей общине. И оставили его под охра­ной, потому что не было еще определено, как с ним поступить. И Господь сказал Моше: смерти да будет предан человек сей; забросать его камнями всей общине за пределами стана. И вывела его вся община за стан, и за­бросала его камнями, и умер он, как повелел Господь Моше" ("Числа", 15, 32-36).

Не этот ли эпизод вырвал из его груди столь отчаянный для сво­его времени тезис: "Сын человеческий - господин и субботы"?

Как бы там ни было, но эпизоды такого рода не могли не вызывать в романтической душе чувств протеста против окружа­ю­щего миропорядка и его иде­ологии. Вся Тора на­деляет Бога чер­та­ми спра­ведливого, но предель­но жестокого, непрощающего отца и госпо­ди­на. Он велик и страшен. Осо­бен­но неимо­верными угрозами и проклятия­ми насы­щена заключительная, пя­тая часть Торы - Второзако­ние. Главу 28 (15-68), к примеру, - прочтите сами! - невозмож­но чи­тать без подавленности и ужаса.

Совершенно ясно, что только в такой атмосфере, только на этой почве и могла родиться сама потребность в Боге, во-пер­вых, бо­лее конкретном и, во-вторых, более добром, не карающем "за вину отцов детей третьего и чет­­­вертого рода" ("Второзаконие", 5, 9), а умеющем прощать.

Хри­стианская идеология и была ответом на эти запросы вре­ме­ни и сре­ды. Еще при жизни еврея Павла она придала Богу конкретные, в значи­тельной мере, антропоморфные (человеческие) черты, а идее страшного и без устали карающего Бо­га противопоставила идеи прощения и искупления греха. Все было бы замечательно, но... - как всегда, это проклятое "но", - но на утверждение этих идей в дело бы­ли пущены меч и эшафот. Такова диа­ле­ктика нашей жизни, ее высший пилотаж. ­Бог, сильнее дьявола, - сверх­дьявол, или "добро должно быть с кула­ками". Ни одна идея, сколь любве­обильной она ни была б, не приходит в мир без ненависти и насилия.

Таким образом, рожденный нами ангел обернулся дьяволом, оказался зве­рем, который набросился на нас же и не унимался на про­тяжении почти двух тысячелетий. В этих условиях беско­нечной травли, гонений и выселе­ний то из одной страны, то из другой, идеологическая непри­миримость пе­ре­шла в расовую неприязнь. Антисемитизм. Какая это особая, уникальная, единственная в своем роде форма неприязни и (или) ненависти! Все народы не любят друг друга по-разному и только евреев - одина­ково. Ничего подобного этой форме на­ци­ональной враждебности, когда все против одно­го, в мире не суще­ст­вует.

Полагают, что антисемитизм возник еще в пору греческого и римс­ко­го господ­ства. Если это так, то он мало чем отличался тогда от обычных стадных инстинктов взаимной неприязни между этнически разными народа­ми. Пра­в­да, уже в то время существовали авторы, которые клеветнически злобно ис­ка­жа­ли еврейскую историю и принципы иудаизма. Резкий отпор одному из таких кле­ве­т­ни­ков дает книга Флавия "Против Апиона". И тем не менее, это еще не совсем антисемитизм. Настоящий антисемитизм - мах­ровый, массовый, подкрепленный идеями! - зарождается лишь в процессе идеологической борьбы христианства с иудаиз­мом.

"И рассеет тебя Господь по всем народам, от края земли до края зем­ли... И станешь ужасом, притчею и посмешищем среди всех народов, к ко­торым отведет тебя Господь" ("Второзаконие", 29, 64 и 28, 37).

Как же это случилось? Ведь во имя Господне народ не пощадил стра­ны своей, а Он вон какую кару на него наслал! Не логично, вроде бы. Хо­тя, кто знает, возможно, и Ему восстание против Рима было не по ду­ше!

Оставляя на долю наших теологов разрешить эту зага­дку, укажу на очевидную предопределенность антисемитизма именно фактом рассеяния.

Оказавшись, с потерей своего отечества, бездомным и стремясь в этих условиях сохранить свое Учение, еврейство вынуждено было зам­кнуться в пре­делах духовного и физического гетто. В нем-то, в гетто, ставшим "ужа­сом, притчею и посмеши­щем среди всех народов" (слово в слово по Гос­подней воле!), и выковыва­ет­ся образ еврея, который должен был нау­читься жить, находить сред­ст­ва про­питания в условиях враждебного ок­ру­жения "гоев". Это был образ мел­кого торговца, ростовщика и проныры, очень отличавшегося от всех и одеж­дой, и обликом, и религиозной обрядно­с­тью. Внешнее отличие рождало до­полни­тельную неприязнь и неприятие, что не замедлило отразиться в массовых гротескных народных шаржах и карика­турах, в устных предани­ях, в сплет­нях и клевете, в анекдотах, в массовых судебных процессах, обвинявших евреев в убийстве христианских сирот для ритуального использования в маце их крови.

Сделав себя, таким образом, "ужасом и посмешищем" в глазах других народов, мы, вместе с тем, вызывали впечатление некоторой всемирной, уг­рожающей всем силы.

Я уже гово­рил, что со времен Вавилонского плена начинает скла­ды­ваться некая вир­туаль­ная - virtual nation - еврейская страна. Ее виртуа­льной землей стано­вится "территория" иудаизма, а реальной - территория всех стран.

Этот новый феномен нацио­нального единства народа, рассеянного "по всем народам", особенно покалывает всем глаза в эпоху средневековья. Он-то и по­рож­дает в головах христианского мес­сианского братства иллюзию все­мир­ного еврейского заговора. Позднее на основе этой иллюзии появ­ля­ют­ся тео­рии "малого народа", жи­ву­ще­го на теле больших народов и со­су­щего из них кровь. Появляются "За­говоры сионских мудрецов". Появля­ет­ся фашизм.

Да, гитлеровский фашизм в "еврейском вопросе" - прямой про­дукт хри­с­тианства, безмерная концентрация нарыва мно­го­вековой травли "не­нор­­маль­ных" евре­ев "нормальными" христианами.

Вот как далеко потянулось следствие утраты нами своей земли, своей страны, своего отечества.

Разумеется, это не был процесс прямолинейного падения в бездну, а зигзагообразный мучительный путь, зна­вший и периоды относительной терпимости и благорасположенности к нам. В эти периоды многие ев­реи дос­ти­гали немалых успехов и на поприще государственной деятельно­с­ти, и в науках, и в иску­с­­ствах. Но это были, в основ­ном, те евреи, которым удавалось выр­ваться из цеп­ких лап местечек и гетто. Так что и достижения их были уже дости­же­ни­ями не еврейскими, а той национальной культуры, носителями которой они станови­лись. Не иудаизм поднимал их к вершинам мировой циви­лиза­ции, а совсем другой менталитет, несмотря да­же на то, что некоторые из них в сво­ей част­ной жизни сохраняли, насколь­ко это было возможно, иу­дейскую ве­ру. Однако и вера эта была уже как бы "охлаж­денной" и осво­божден­ной от иде­ологического накала - чаще всего, чисто фи­ло­­софская гордость или сердечный реверанс в сторону от­цов и тра­ди­ций.

В целом же - чем ниже падали мы, тем выше поднималось порожден­ное нами христианство. Причем на первых порах - факт столь же парадок­саль­ный, сколь и трагический - христиане понесли в мир идеи, которые были гораздо беднее, чем иудаизм. Это не требует особых доказательств. Сама их по­беда уже об этом говорит. Отказавшись от строгой, мешавшей свободному развитию, закостеневшей ритуальности иудаизма, придав Богу конкретные черты и смягчив Его суровый облик, христианство, вместе с тем, явило со­бой усеченный и примитивный иудаизм, и пото­му не могло не подцепить его полный вариант хотя бы в качестве приложения - в форме Старого (Ветхого) Завета.

В то время как Старый Завет полон культа жизни, семьи и семени, многообразен в своем философском, бытийном и бытовом плане, Новый Завет не содержит, по сути, много больше, чем идею жер­твенной смерти и воскресения. Смертельная непокорность христианства, унаследованная им от евреев как принципиальный код поведения или отно­шения к своему веро­учению, т. е. как категория чисто стилистическая, ста­ла доминантой его содержания. Оно возродилось после смерти Иисуса на основе идеи жертвы и самоотречения "во имя", и с этой иссушающей, от­решенной от жизни жертвенной любовью пошло побеждать мир и, победив, утвердило над ним не что иное, как герб распятия.

Это се­го­дня христианство полно идей семьи и дома, но не забудем, что церковь не допускала обряд венчания в своих стенах вплоть до 16 века и, вообще, весь институт брака и человеческой физиологии считала грехов­ным, недос­тойным святого идеала. Отсюда - и столь культивируемое церко­вью мона­шество, запрет (в отдельных конфессиях) на женитьбу священни­ков и жесточайшие (на протяжении столетий!) гоне­ния на женщин, навеч­но зараженных, якобы, ущер­бной натурой библейской Евы.  

Василий Розанов, ревностный христианин и юдофил (при всем его ан­ти­семитизме), в докладе с очень остроумным и характерным названием "Об Иисусе сладчайшем и горьких плодах мира" блестяще полемизирует имен­но с этой стороной своего вероучения - с его безжизненностью, отрешенно­стью и без­вкусностью. "Семья, нау­ка, искусство, радость земной жизни, - цити­ру­ет Розанова возмущенный Н. Бер­дя­ев, - все это горько или безвкусно для того, кто вкусил небесной сладос­ти Ии­суса".

Полемику с христианством христианин Розанов вел всю свою соз­на­тельную жизнь, восхищаясь полнокровием и сочностью "основы основ" иу­даизма - его верностью семье, деторождению и браку.

Мы можем только гадать, что было бы, если б христианство и иуда­изм с самого начала нашли пути к диалогу, к взаимообогащению, а не ри­ну­лись бы друг на друга с непримиримыми принципами. Но это уже пред­полагает терпимость, а значит и мысль: не любой ценой победить римлян, а любой ценой сохра­нить страну и зем­лю - единственный гарант полноцен­ной нацио­наль­ной жизни. Еще каких-нибудь пару сотен лет надо было про­держать­ся, а там глядишь, никто бы нас уже и не завоевывал!..

 

Какое-то невыразимо щемящее чувство досады охватывает меня каж­дый раз, когда я думаю о том, что мы могли - да, могли! - сохранить свое отечество и тем предотвратить трагедию двухтысячелетнего рассеяния сре­ди других наро­дов, бездомного иждивенчества, выпадения из процесса нор­мального государственного и культур­ного развития, возникновения в мире уникаль­ной формы ненависти - антисемитизма, приве­д­­ше­го к фашистским газовым камерам.

Порой кажется, что всего три обрядовых требования надо было как-то смягчить, - хотя бы уже под конец, в римскую, сравнительно циви­ли­­­зо­ван­ную пору, - чтобы избежать впоследствии всего ужаса не только фи­зи­чес­ких бед­ст­вий, но и мо­раль­ных унижений, выпавших на нашу долю в поло­же­­нии жидов, в положении страны жидов, - virtual nation, - располз­шейся вну­три христианских стран, которые в течение веков взирали на нее как на ненужное, вредное, инородное тело, причем этот взгляд, был присущ, как известно, не только Гитлерам и Шафаревичам, но Вагнерам и Достоевским тоже.

Всего три: допустить в качестве жертво­при­ношений сви­ней (есть-то их никто нас не заставлял), разрешить изображе­ния, создаваемые не нами, и воздер­жа­ться от обрезания, - если они (все три требова­ния) со­пряжены бы­ли с опасно­стью для жизни. Этому и исторический прецедент, как говорят юри­сты, уже был. Я имею в виду субботу, отказ от которой перед лицом врага был раз­решен у нас за много веков до этого.

Однако - увы, мечтать не вредно. Как показывают факты, при всей взры­воопасности этих трех камней преткновения, дело было, конечно, не толь­ко в них. Да и порабо­тители наши обращались к ним не столь уж час­то. Как прави­ло, и при греко-­ма­ке­донском, и при рим­ском господст­ве мы имели возмож­ность отправлять свои религиозные нуж­ды в полном соответ­ст­вии Заветам. Во всяком случае, нам "порабощенным" жилось там отнюдь не хуже, чем в "свободных" гетто в странах средневековой Европы и Рос­сий­ской империи (включая Поль­шу и При­бал­тику).

Не римские запреты подорвали нас, а наши собст­вен­ные. Мы взвали­ли на себя ношу, которая оказалась не по силам элементарным природным че­ло­веческим возможностям - ношу варварски слепого, дикого и, если хоти­те, языческого в своей ритуальной оснастке, иудаизма. Но об этом я уже го­во­рил. Об этом, собственно, и весь очерк.

Найдутся, видимо, читатели, которые прочтут его как нелепую попыт­ку навя­зать прош­лому некоторую аль­тернативу с высоты знания его траги­ческих по­следствий.

В мои намерения ничего подобного не входи­ло. Исто­рия не зна­­­ет аль­тернатив.

"Прошлое не безупреч­но, но упрекать его бессмысленно, а изучать на­до". Этими словами Максима Горького я защищался однажды от партийно­го начальства, стремивше­гося закрыть мое исследование о рус­ском сим­во­лиз­ме. В контексте этих же слов обрета­ются и мотивы моего нынеш­не­го, столь не легкого для ме­ня, похода в нашу ис­торию. Надеюсь, что и непре­ду­бежденный читатель воспримет их не иначе: этот очерк обращен не к на­ше­му прош­лому, а к нашему настоя­щему.

Когда моя взрослая племянница из Израиля познакомилась с его со­дер­жанием, она спросила: "А уверены ли вы, что, сохранив свою землю и свою страну, мы непременно пришли бы к демократии, подобно западным стра­нам, а не остались бы такими же, как ныне многие арабские страны?".

Я опешил. Я не знал, что ответить. Я и сейчас не знаю.

Знаю только, что вопрос ее, рожденной уже на вновь обретенной нами земле, был продикто­ван тре­вогой и неприязнью к воинствующим ортодок­са­лам, которые и сего­д­ня одержимы задачей любой це­ной сохранить за иу­даизмом статускво гос­­подствующей госу­дар­­ственной идеологии.

К началу страницы

 

Страницы 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10