Поэзия I Проза I Публицистика I Литературная критика

Лаконизмы I Книги I Отзывы I Интервью

Стихи Ленчика на РифмеРу

на главную

 

Баннеры для обмена

Публицистика

 

Еврейские корни христианства

 

Подвиг самоубийства

(Очерк судьбы дохристианского еврейства)

 

Розанов, секс и евреи

 

Интеллигент и пес

(Повесть Михаила Булгакова "Собачье сердце" в контексте русской мысли)

 

 

Лев Ленчик. Четвертый крик 

(Очерки истории иудаизма и христианства), Саратов 2000

 

Страницы 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

 

Подвиг самоубийства

(Очерк судьбы дохристианского еврейства)

 

Лиха беда - начало

 

Между возвращением евреев из четырехсотлетнего пребывания в Еги­п­­те и вышеописанным подвигом прошло, примерно, 1200 лет. Это были века становления нации и укрепления идей иудаизма. Собственно, с прихо­да на землю Ханаанскую - с этого, как оказалось, судьбоносного эпизода возвращения - и начинается история нашей оседлой государственной жиз­ни.

Земля обетованная представляла собой узкую полоску, служив­шую ко­­­ридором для крупных воюющих стран и ок­руженную множеством мелких вра­ждебных друг другу народов, племен, горо­дов-госу­дарств, которы­ми бук­­­вально кишел в ту пору Ближний Восток. Вместо рек молока и меда - пустыня.

Но и этот клочок земли, не­смотря на обещание Всевышнего, никто на блюдечке подносить не собирал­ся. Пядь за пядью ее приходи­лось от­во­евы­вать в нелегких сраже­ниях. Воинственность, бесстрашие и жестокость к врагам были глав­ными ис­точниками выжива­ния для всех народов региона, в том числе, и для евреев. Так что представлять себе нашего предка в виде робкого, забитого, плутовато-трус­ливого человека, каким его сделала поз­днее "местеч­ковая" диаспора, нет никаких оснований.

Иосиф Флавий следующим образом описывает одну из первых побед евреев над ханаанянами: "Их стали убивать не только на ули­цах, но и в домах, и не было пощады никому, и погибли все, не исключая женщин и детей. Весь город наполнился трупами, и никто из жителей не избежал смер­­ти. За­тем евреи зажгли город и окрест­ные селения... Все, что в городе уцелело от огня Иисус (первый государственный предво­ди­тель еврейства, назначенный на эту долж­ность умирающим Моисеем - Л. Л.) велел истре­бить и провозгла­сил проклятие против всех тех, кто когда бы то ни было вздумал бы вновь отстроить разрушенный город" (Иудей­ские древности", в дальнейшем - "ИД", кн. 5, гл. 1).

Крайняя жестокость, не правда ли? Но она ничем не от­ли­чала евреев от других народов этой эпохи. Отличие было лишь в одном: в про­воз­гла­ше­нии проклятия тем, кто по­пы­тается восстановить город. Это трудно пос­тичь. Ведь город уже ваш, на вашей уже земле! Почему же не позабо­ти­ть­ся о нем хотя бы пос­ле победы?

В какой-то мере здесь можно допустить некоторый перегиб в исполне­нии запрета на иностранное как ритуально нечистое, связанного со страхом перед идолопоклон­ством - этим вечным бичом чистоты иудаизма.  С боль­шей же уверенностью можно судить об этом, если взять более общий план.

Мы сталкиваемся здесь (правда, еще в заро­дыше) с тем чисто еврейс­ким феноменом, когда идея Бога дог­ма­ти­зируется настоль­ко, что стано­вит­ся выше практиче­ских соображений. С самого нача­ла завоевание и строи­тельство страны проходило у возвратившихся из Егип­та евреев параллель­но (если не сказать, на базе) со строительством и укреп­ле­нием теоретиче­ских основ веры.

Помимо военной победы над местными жителями, надо было преодо­леть их духовные (или бездуховные, на взгляд при­шельцев) ценности и образ жизни, которые характеризовались "отврати­тель­ными религиозными обычаями... человеческими жертвоприно­шениями божеству по имени Мо­лох, похотливым культом местного ханаа­нитского божка по имени Ваал, разгульными оргиями и культовой прости­туцией во имя жен­ско­го божества Ашеры" (Макс Даймонт, "Евреи, Бог и история"). Соблазнительная досту­п­­ность всех этих пряностей не могла не прийтись по вкусу и отдельным несозна­тель­ным представителям наших далеких бра­тьев, поскольку и они, бывало, ничем человеческим не гнушались.

И вол­шеб­ной палочкой-выручалочкой в деле укрепления морали мог быть то­лько Моисеев Закон, детально определявший, что такое хорошо и что та­кое пло­­хо. Это во-первых.

Во-вторых, ни что иное, как этот же закон должен был сыграть глав­ную роль и в деле национального воссоединения с теми евреями, которые в Египет не ухо­ди­ли и потому отличались от тех, кто от­туда воз­вратил­ся, не мень­ше, а гораздо больше, чем, скажем, нынешние со­вет­ские евреи от ко­рен­­ных из­ра­ильтян. Ведь четыре века между ними пролегло!

В-третьих, на эту же объединяющую силу Закона возлага­лась и на­деж­да в деле преодоления племенных разногласий между основными 12 ко­лена­ми сынов Авраама, которые расселялись и управлялись самостоятель­но. Во главе каждого колена стояли независимые друг от друга старейши­ны.

Понятно, что все эти задачи в один присест не решают­ся, а растягива­ю­тся обычно на века. В этом смысле, ев­рей­ская начальная история мало чем отличалась от национального становле­ния других народов. У всех оно начиналось с преодоления центробежных сил племен или княжеств центро­стремительной силой объединения и един­ства. Что отличало евреев, так это более сильная, чем у других народов, идеологическая опора - законы иуда­изма. Верховный авторитет Торы был абсолютным в той же мере, если не в большей, чем в нашем недавнем прошлом святейшие догматы мар­ксизма-ленинизма.

Некоторые исследователи рассматривают эпоху Су­дей как пример пер­вой в истории человечества (на 400 лет раньше, чем у греков! - Даймонт) демократии, а еврейские царства - в качестве первых в ис­то­рии человече­с­тва конс­титуционных монархий. И то, и другое обос­но­­вывается тем, что ни судья, ни впоследствии царь, ни первосвященник - ника­кое лицо не могло быть и не было выше Закона Торы, и таким образом здесь осущест­влялся принцип равенства перед Законом.

Если это так и если учесть, что Закон Торы, как ни крути, а все же сугубо религиозный, то прежде, чем говорить о демократичности и консти­туционности еврейской национальной жизни, уместнее сказать о ее теокра­тических основах - об абсолютной власти Бога.

Да, никто не стоял выше Закона, но вот равенство перед ним - вещь весьма условная и нуждается в существенных оговорках. Ведь сам Закон по-разному относился, скажем, к мужчине и женщине, к священникам и мирянам, и даже по-разному наказывал за одно и то же преступление. На­пример, дочь священника, обманувшая будущего мужа в своем целомуд­рии должна была подвергнуться сожжению, а дочь мирянина - побитию камня­ми. Я не берусь судить, что из них более поучительно, но различие такое поче­му-то было. Это детали, однако - весомые для определения образа пра­вле­ния и социального строя, явившего и первый в истории пример госу­дар­ственности тео­кратической.

Не много народов могут похвастаться столь ранними зача­тками демок­ратизма и конституционности, но и не много среди них найдет­ся таких, кто уже тогда поражал мир столь глубоким и органическим сращением нацио­наль­ного и религиозного, подчинением идей самоопределения и государст­венного благопо­лу­чия детально разработанной религиозной диктатуре.

На этом пути на протяжении где-то 3-4 веков, вплоть до окончания правления Соломона (928 г. до н.э.), всего лишь третьего еврейского царя, предки наши достигли величайших успехов. Были расширены границы (при Давиде территория страны была в 3 раза больше современного Изра­и­ля, и многим современни­кам она казалась чуть ли не империей), построе­ны горо­да, налажены ремесла и торговля с другими странами, раз­работаны методы налогообложения, приглушены племенные разногласия. Завоеван­ный у иевуси­тов Иерусалим был увенчан храмом и превращен в величес­т­венную столицу - в город святости и мира. И вдруг...

И вдруг большинство народа, или его представительного собрания в лице старейшин колен, отка­зы­вает­ся признать своим царем на­следника Соломона - и страна раскалыва­ется на две неравные половинки, на два са­мо­стоятельных государства. Не уверен, что землетрясение при­род­ное могло нанести нам больший ущерб, чем этот внезапный национальный распад. Будь Солженицын евреем, он назвал бы это ударом по живому на­родному телу, рассекшим его на куски.

Еврейская теологическая история - Третья книга Царств - объясняет это роковое событие Божь­­ей карой Соломону за его грехи. В этом же клю­че, почти дословно пересказывая Библию, подает его и Иосиф Фла­вий.

Будучи великим и мудрым правителем Соломон, вместе с тем, нару­шил предписания Отцов. "Сходя с ума по женщинам и необузданно преда­ва­ясь удовлетворению своих половых влечений, царь... не удовлетворялся одними туземными женщинами, но брал себе в жены множество иностра­нок... и тем нарушал Моисеевы законы, в силу которых было запрещено сожитие с ино­земными женщинами... Соломон, в угоду этим женщинам и из любви к ним, стал поклоняться и их богам... оставляя поклонение своему собствен­но­му Богу" ("ИД", кн. 8, гл. 7).

Обратим внимание: не многоженство (оно не запрещалось еврейским зако­ном) и не разврат вменя­ю­т­ся Соломону в вину, а нарушение запрета на жену-иностранку и, как последствие, измена еврейской идее Бога.

Согласно Флавию, царю "пришлось уже раз сог­ре­шить и нару­шить законоположение, а именно тогда, когда он велел соо­ру­­дить изображения медных быков под жертвенную чашею... и фигуры львов у собственного своего трона: ведь изображения эти были сооружены им во­п­реки точному запрещению закона" (Там же).

Этих фактов в контексте правонарушения я, честно говоря, в Библии не встретил. В ней упоминается о фигурах двух львов, стоявших у "локот­ни­ков" престола, и двенадцати львов, стоявших "там на шести ступенях по обе стороны", но без малейшего порицания, а лишь как свидетельство цар­ского могущества и роскоши (3-я Книга Царств, 10, 18-20).

Однако к этому я еще вернусь, а пока коротко сообщу о других зве­нь­ях этого трагического сюжета. Пророк, посланный самим Предвеч­ным, со­об­щил Соломону, что его царство Бог пощадит, поскольку его отцу, Дави­ду, Он обещал не отнимать страну у наследника, но вот сыну Соломона при­дется худо. Господь отнимет у него 10 колен и отдаст одному из рабов отца. Этим рабом оказался градостроитель и военачальник Иеровоам, к ко­торому тоже явился пророк и сообщил о том же решении Всевышнего. При этом пророк взял "новую одежду, которая была на нем, и разодрал ее на две­надцать частей, и сказал Иеровоаму: возьми себе десять частей..." (Там же, 11, 30-31).

Воодушевленный всеблагой вестью свыше, Иеровоам начал "свои по­пы­т­ки скло­нить народ к отпадению от Соломона, причем побуждал народ пере­дать ему верховную власть". Соломон решил его убрать, но тот, преду­прежден­ный, бежал в Египет.

После смерти Соломона начальники отдельных колен призвали Ие­ро­воама из Египта и вместе с ним потребовали от сына Соломона, Ровоа­ма, "об­легчить их службу и обращаться с ними помягче". Ровоам, по моло­до­сти и не­покорности нрава, высокомерно от требования отказался - и судьба страны была решена. Ровоама признали "своим царем колена Иудово и Веньями­но­во", то­гда как "весь остальной народ с этого дня отложился от потомства Дави­дова и выбрал Иеровоама своим властелином". Так закан­чи­вает свет­ский пересказ Библии Иосиф Флавий.

Оба источника впутывают в эту историю еще одно лицо - носителя Божьей кары царю Соломону. Это некий Адер из Идумеи, завоевав кото­рую, воины Давида в течение шести месяцев перерезали "всех молодых людей, способных носить оружие". Чудом спас­шийся и возмужавший в Египте Адер в самое трудное для стареющего Со­ломона время, объедини­вшись с шайками сирийских разбойников, вторгся в "землю израильскую, предавая все опустошению и разграблению" ("ИД­", кн. 8, гл. 7, а также: 3-я Книга Царств, 11, 14-25).

Эта сюжетная вставка интересна лишь тем, что показывает насколько незначите­ль­ной была угро­за целостности страны со стороны внешнего вра­га. Все бы­ло достигнуто нашими собственными силами. И еврейское созна­ние повест­ву­ет об этом с поразительной буднич­но­стью и элемен­тарностью. Царь проштра­фился - Бог на­ка­зал весь народ. Подумаешь, невидаль! Раз­ве не каждый день распадаются народы и страны?

К тому же с Богом-то договор был. Все честно: договор подписали, на­­рушили - вот вам и плата. В договоре эта предупреждающая о наказании статья есть. Забыли, что ли?!

В переводе на язык атеиста, "договор с Богом" - не что иное, как соб­рание правил, предписаний или законов. И вот, в данном случае, одно из них - предписание, правило или закон! - оказа­лось на­столько железобетон­ным в сознании вождей народа, что при­вело к ката­с­трофе. Но лиха беда начало. Поставь букву выше жизни один раз - и пошло-поехало. В даль­нейшем, гибель Израиля, а затем и Иудеи (при­чем, Иудеи - дважды) про­изойдет в таком же идейном захлебе.

Однако не будем нарушать принципа историзма и посмотрим на чисто религиозный аспект проблемы, в котором Бог - это, в самом де­ле, Бог, а не метафора идеи.

Здесь все сложнее и, вместе с тем, проще.

Сложнее - потому, что Бог, с одной стороны, выступает в качестве жи­во­го лица и человеческим голосом предупреждает, чем Он не доволен и за что наказывает; с дру­гой стороны, Он - нечто высшее, не человеческое, и нико­му не дано знать, чем Его дея­ние мотивировано.

Проще же - потому, что имен­но в этой двойственности, на этой пуль­си­рующей неопределенности и неуло­ви­мости Вы­с­шей силы и, особенно, на том, что никому не дано последнее и точное о ней знание, легко спеку­лиро­вать и профанировать. В условиях госпо­д­ства чего-то очень свя­то­го, высо­ко­го, не­прикос­новенного неизбежно появля­ют­ся на­де­лен­ные особыми спо­собнос­тями знатоки и толкователи. Их роль в еврей­ской истории выполня­ли про­роки, которые далеко не то же са­мое, что простые жрецы-оракулы у греков.

Еврейские пророки, прежде всего, - ближайшие сподвижники Бога и потому носители непререкаемой истины и духовного суда. Многие из них, как, скажем, пророк Иеремия, пытавшийся спасти Иудею от полной гибели (я еще скажу о нем), были мудрейшими наставниками царей, настоящими подвижниками, бескорыстными выразителями национальной совес­ти и бо­ли. Но увы-ах, можно ли требовать от жизни больше, чем она дает?

Многие из пророков, говоря современным языком, были, своего рода, комиссарами, т.е. обыкновенными идейными надзирателями за вы­пол­нени­ем буквы Закона, поставленными над любым большим начальником, вклю­чая царей.

Именно устами пророка Нафана, стоявшего комиссаром над царем Да­ви­дом, Господь высказывает ему свой гнев и обещание кары над всем до­мом его (читай: страной, династией) "во веки": "Итак, не отступит меч от дома твоего во веки, за то, что ты пренеб­рег Меня и взял жену Урии Хет­тея­ни­на, чтобы она была тебе женою" (2-я Книга Царств, 12, 10).

Давид поступил, в самом деле, наиподлейшим образом. И не по­то­му даже, что, пользуясь властью, присвоил себе жену своего подчинен­ного, а попросту потому, что для развязки рук послал своего подчиненного на смерть. Другими словами, распорядился его убить, написав полководцу Иоаву письмо следующего со­держания, причем издевательски передал это письмо с самим Урием: "... поставьте Урию там, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтобы он был поражен и умер" (Там же, 15). Задание было беспрекословно и незамедлительно исполнено, так что, по человеческим меркам, Давид совершил преступление, которое должно было бы быть более наказуемым, чем гре­хо­падение Соломона.

Кстати, пару лет тому назад, в Израиле, среди членов Кнессета кто-то поднял этот вопрос, требуя вы­вести Давида из пантеона великих. Бравый критик был немедленно объявлен клеветни­ком. И совершенно справедли­во, потому что надо помнить, что герои, составляющие наци­о­нальную гор­дость, не могут не быть кристально чистыми.

По какой-то причине пророк Нафан тоже решил спустить это криминальное дельце на тормозах. Пожурив своего великого идейного подопеч­но­го и по­грозив ему от имени Всевышнего, ограничился наказанием, по тем време­нам, мизерным: первенец Давида, от его новой жены Вирса­вии, умер. Правда, Давиду была запрещена (опять же Богом через своего раба - про­ро­ка Нафана) и постройка храма. Но этот запрет не квалифицируется в Биб­лии как наказание и не связан с эпизодом сволочного убийства своего вои­на. Больше того, именно с Вирсавией Давиду дана была честь зачать нас­ледника - будущего царя Соломона, которого Господь тут же возлюбил.

Видимо, и Ему не чужд порой сарказм и Он бывает не менее ирони­чен, чем сама природа. Как я дальше покажу, прос­тым "отнятием" десяти колен это возлияние любви на греховное чадо, про­изошедшее на свет от не менее греховного зачатия, не заканчивается. Хвост греха, а сле­до­вательно, и наказания потянулся за всеми будущими поколениями.

Говоря так, я отнюдь не намерен умалять ни великой исторической ро­ли наших первых царей, ни их явно незау­рядных человеческих достоинств. После них наш царский трон личностями такого мас­штаба, к сожалению, не располагал. Боюсь даже, что это была верши­на, с которой, несмотря на отдельные в дальнейшем спора­диче­ские успехи, мы покатились вниз.

В Израильском царстве всего за 200 лет (927 - 724 гг. до н.э.), вплоть до его падения, сменилось 19 ца­рей - и ни один не закрепился в народной памяти. Немного получше было на Иудейском престоле, но и там за 340 лет (927 - 587 гг. до н.э.), вплоть до первого разгрома страны, завершив­ше­гося Вавилонским пленом, смени­лось 20 царей - и тоже известных толь­ко исто­рикам.

На фоне этой не очень успешной перспективы, деятельность Давида и Соломона, равно как и они сами, поистине, легендарны. А разговор о них в несколько заземленном тоне, который я здесь допускаю, - следствие про­с­той потребности понять, что же произошло.

Давид совершает уголовное преступление - ему сходит с рук. Предъяв­ленные Соломону обвинения, в уголовном отношении, безупречны - и за них так чудовищно непоправимо наказан весь Израиль.

Оставим в стороне злове­щую концепцию вины сына за преступление отца (и даже внука за грехи деда), но мысль о вине народа за образ жизни царя, правомерная, возможно, в каком-то опосредованно-сим­во­лическом ря­ду, выглядит здесь чудовищно чрез­мер­ной и столь же не­спра­­ведливой.

Чтобы в этом убедиться, вернемся к фигуркам, кото­рым пок­ло­нял­ся, яко­­бы, царь Соломон. Я уже упоминал об изображениях львов у его тро­на, на которые даже библейский текст взирает просто как на пред­­меты роскоши и симво­лы могущества. Что касается других изображений, вклю­чая постройку ка­пищ (языческих храмов), то и Библия, и Флавий видят в этом - лишь стремление удовлетворить религиозные нужды своих жен, что, на современ­ном языке, могло бы звучать как уважение к вере близких тебе людей. Думаю, что так оно и было. Человек, отдавший жизнь на богоугод­ные деяния, построивший храм, "чтобы пребы­вать имени" Бога "там вовек", мог, наверно, позволить себе и эту неслы­ханную ранее религиозную тер­пи­мость.

Сообщение о том, что он не только угождал женам, но и сам покло­нял­­ся их богам занимает в узкой колонке Книги царств всего три строчки: "И стал Соломон служить Астарте, божеству Сидонскому, и Милхому, мерзо­сти Аммонитской" (3-я Книга Царств, 11, 5).

Несмотря на то, что эта деталька не вяжется ни с психологией, ни с содержанием лич­ности Соломона, я не стану ее отрицать, поскольку пред­полагаю, что она есть преувеличение некоторого сознания, блюдущего за­кон с особым рвением и потому перестаравшегося. Вполне вероятно, оно при­надлежало одному из пророков - соглядатаев царя Соломона. В Биб­лии, по-моему, не указывается его имя. Возможно, это был тот же Ахия Силомля­нин, который разорвал свою одежду на 12 символических кусков перед Ие­ро­­воамом, обещая ему корону и побуждая восстать против своего законного царя, возможно, это был другой, такой же прыткий комиссар от Бога - не имеет значения.

В атмосфере строгого духовного при­ле­жания и ревностной идеологи­ческой верности Высшему Абсолюту такой сценарий неизбежен. Шла обы­чная борьба за престол, нашелся некий из близких духовников, которому царь в чем-то не потрафил - вот и облеклось все в форму фанатического рвения, пригвоздившего успешного царя к по­зор­­ному столбу идейного пре­дательства.

Не случайно, по какой-то внутренней потребности эпоса к стилистиче­скому равновесию и торже­ству справедливости, Иеровоам тоже берет себе в жены египтянку и с первых дней своего царствования впадает в скверну идолопоклонства с такой дерзостью, что клеветникам Соломона и не сни­лось.

И действительно, как должен быть поражен верующий еврей, узнав, что человек, которому Бог отдает полстраны за грехи царя Соломона (или пусть даже всей Давидовой династии), оказывается вероотступником не в частностях, не в отдельных проступках, а во всей полноте своей натуры! Я имею в виду Иеровоама, поставленного Всевышним на престол отколовше­гося Израиля, который начал свое царствование с постройки двух капищ, создания множества золотых телец для поклонения, с подлога и убийства пророка, ему на это указавшего.

Это обстоятельство красноречивее всего говорит о том, что так назы­ва­емое наказание Соломону творилось человеческими руками, причем уж больно нечис­ты­­ми, а десница Всевыш­него лишь умело была в этих целях исполь­зо­вана. Благо, религиозная почва страны была для этого вполне подхо­дя­щей. Вот почему так логически уязвима в библейской легенде мо­ральная связь между преступлением и наказанием. Чего бы это Богу заме­нять одно зло другим, еще более ужасным?

Вернее всего, распад Израиля, если отбросить весь набор библей­с­ких ссылок на идеологию, произошел от все еще слабой сцепки племенных интересов колен. Не более, не менее.

Самый сложный ларчик, в конце концов, открывается простым клю­чом. Так что в описанной трагедии сработали, видимо, про­с­тейшие жи­тей­ские импульсы местнического эгоизма, интриги, властолюбия и стя­жа­тельства. Однако для меня важно было показать, что распад страны ис­толко­вы­ва­ет­ся еврей­ским сознанием в религи­оз­­но-иде­о­логическом плане, что он, на самом деле, случился в условиях борь­бы за идейную чистоту руководящего вероучения и что именно в таком аспе­кте он вошел в саму ткань нашей ментальности, предначертав, как бы, код деяний для многих по­коле­ний в будущем.

Давид совершил уголовное преступление, Соломон - идейное. И этим все сказано. В гла­­зах любой господствующей идеологии, второе несравнен­но опаснее, потому что означает - предательство. Соразмерно ли ему нака­зание? Этого я уже не знаю, хотя не могу удержаться еще от одного нели­це­приятного замечания. Будь наш Бог чуть-чуть помягче нравом, Он, ко­неч­но, мог бы, учитывая все то положительное, что царь для него сделал, ог­раничить свой приговор разбойным набегом Адера Идуменянина.

Однако, вступая в святые пределы судебных инстанций Всевышнего, мы по­падаем на скользкую стезю спекуляций и партийных пристрастий. Ведь нет почти страницы в нашей истории, где бы не слышен был этот все­могущий глас Не­бес: погуб­лю, отниму, рассею среди других народов, от­дам в рабство! На меньшее наш Бог не разменивался. Но Он ли это, на самом деле? Не наше ли это маниакальное рвение столь угрожающе глаголет Его устами?

Никому, конечно, не дано знать сие с уверенностью. Но разве не вид­но, что в такой интер­претации Высшей воли, сложившейся еще на заре на­шей истории, есть какая-то страшная нота нескончаемого грехопа­дения из­бранного народа, ка­кой-то фатально предреченный, ничем (и никем) нео­бо­ри­мый знак перманентного на­ка­зания и смерти?

Такое впечатление, что заключенный с господином Богом договор уже изначально содержал в себе и приговор.

"Бог, по-видимому, уже давно произнес этот приговор над всей иудей­ской нацией. Мы должны потерять жизнь, потому что мы не умели жить по Его заветам" - произнес предсмертно Элеазар, вождь Масады, этого по­с­­лед­него нашего бастио­на, с вы­со­ты которого все пространство истори­че­ской жизни народа-бо­го­но­сца было видно, как на ладони.

Ясно, что в этих словах есть и трагизм, и запоздавшее прозрение, но главное в них - это все та же максималистская претензия и невольная (не думаю, что сознательная, но "нас так учили!") экстраполяция ее на все века.

Ну что ж, жить всецело по "Его заве­там" мы, естественно, не умели (это­го еще ни одному народу не удава­лось), но вот носить их под сердцем, подоб­но партийным билетам, и поль­зо­ваться ими с должной сноровкой мы научи­лись, очевидно, с ранних лет.

К началу страницы

 

Страницы 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10