Поэзия I Проза I Публицистика I Литературная критика

Лаконизмы I Книги I Отзывы I Интервью

Стихи Ленчика на РифмеРу

на главную

 

Баннеры для обмена

Публицистика

 

Еврейские корни христианства

 

Подвиг самоубийства

(Очерк судьбы дохристианского еврейства)

 

Розанов, секс и евреи

 

Интеллигент и пес

(Повесть Михаила Булгакова "Собачье сердце" в контексте русской мысли)

 

Лев Ленчик. Четвертый крик 

(Очерки истории иудаизма и христианства), Саратов 2000

 

Страницы 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

 

Подвиг самоубийства

(Очерк судьбы дохристианского еврейства)

 

Начало конца

 

Подобно греко-македонским завоевателям, римские императоры отно­си­лись к иудеям не лучше и не хуже, чем к другим порабощенным наро­дам. Однако, как и прежде, непреодолимые различия между религиями и, в особенности, между уровнями преданности догматам веры в сознании поработителей и порабощенных, наполняли эти отношения крайней жесто­ко­стью с одной стороны, и крайней непримиримостью - с другой.

Макс Даймонт, вслед за крупнейшим английским историком Рима Э. Гиббо­ном, подчеркивает: "Римляне считали все религии одинаково пра­виль­ными, одинаково полезными и одинаково ложными... Репрессии, ко­торым они под­вергали евреев, всегда были расплатой за сопротивление евреев рим­ско­му игу".

В этом же ключе высказывается и русский переводчик Флавия, вид­ный историк Я. Л. Черток, говоря о различном отношении евреев и других народов к самодурству отдельных императоров, всюду насаждавших свои изображения. "Языческие народы, - пишет он, - привыкли воздавать божес­твенные по­че­сти своим властелинам и поклоняться им... в языческом быту одним бо­гом больше или меньше не могло иметь особенного значения. Для иудейства же вопрос о признании императорского культа был вопросом все­го его бытия - тут невозможны были никакие компромиссы и уступки".

Как видим, речь снова и снова идет о невозможности не столько фи­зи­ческого компромисса с иноземным игом, сколько идейно-религиозного.

Идейного, прежде всего!

Мы все время сталкиваемся с той же бескомпромиссной, с той же не­пре­ступной, с той же единственно правильной идеоло­гической силой, кото­рая на протяжении всего предыдущего тысячелетия терзала и разъеда­ла нас изнутри, несмотря на то, что была предназначена, казалось, не для по­ра­же­ний, размежеваний и гибели, а для побед и проц­ветания.

Я уже приводил примеры нашей реакции на идеологические издева­те­ль­ства царя Антиоха Эпифана и, в начале очерка, - прокуратора Понтия Пилата. Нечто аналогичное произошло и в годы правления императора Гая (Калигулы), самодурство и жестокость которого не знали ничего равного даже по отношению к самим римлянам. Числя себя выше всех Богов и тре­буя от всех народов империи выставлять изображения себя в бронзе и мра­море, он отправил в Иудею полководца Петрония с целью установления сво­их статуй и там. Причем, зная об особой чувствитель­ности евреев к это­му, он приказал Петронию, в случае сопротивления, "про­тивоборцев убить, а весь остальной народ продать в рабство".

Петрония встретили тысячи возмущен­ных евреев с заявлением, что они гото­вы уме­реть за закон и предания от­цов, "которые запрещают ставить не только человеческое изображение, но даже и божественную статую и не толь­ко в храме, но и вообще в каком бы то ни было месте страны". И как Петроний ни уговаривал, ссылаясь на то, что он тоже вы­полняет закон им­ператора, согласно которому все народы должны иметь его статуи, как ни угрожал, - в ответ он слышал только одно: ес­ли Гай хочет поставить свои статуи, то он "должен прежде принесть в жертву весь иудейский народ. Они с их детьми и женами готовы предать себя закла­нию" ("ИВ", кн. 2, гл. 10).

Ну что, господа, был ли в мире еще один хотя бы народ, который во имя ритуала веры проявлял бы столько героической готовности к закла­нию?!

При этом, опять же, речь шла не об отказе молиться во славу им­пера­тора-подонка. За него они молились и два­жды в день в его здравие прино­си­ли жертвы в храме. Речь шла о формальности, о статуе, о внешнем сим­воле! Ведь на фоне реального угнетения, издевате­льств и непо­­сильных на­логов; на фоне собственных коррупцированных правите­лей, движимых шку­рным тщес­лавием и власто­любием; на фоне пол­нейшего разлада в бы­ту, неудержимого роста преступно­сти и возникно­вения различ­ных граби­тель­ских банд - на фоне всей этой чудовищ­ной ре­альности, что такое ста­туя?

Пустяк. Комариный укус.

Для любой другой нации - да, но не для нас. Мы готовы были за этот пус­тяк - на заклание.

Не думаю, однако, что здесь, как и во всех предшествующих случаях, можно говорить обо всем народе. На под­виг самоубийства шла лишь особо настроенная часть народа, прикрывавшаяся его именем для большей храб­рос­ти и самооправдания. Эти мятежно-патриотические силы страны дейст­во­­вали в едином настрое с силами уголовно-преступными. Перемежаясь и поддержи­вая друг друга, они создавали в стране атмосферу па­ни­ки, исте­рии и разброда.

Приведу один пример. Не­по­­далеку от Иерусалима разбойники напали на багаж императорского слуги Стефана и разграбили его. В отместку на­мест­ник Кесареи Куман приказал сделать набег на близлежащие деревни и забрать жителей в плен за то, что они не задержали разбойников. Во время набега один солдат разорвал Священное писание и сжег его. "Иудеи были этим так потрясены, точно вся их страна стояла в пламени". Они по­требова­ли от Кумана наказать солдата, что тот и сделал, приказав "вести его к каз­ни через ряды его обвинителей".

После этого самаряне убили еврейского пилигрима, шедшего во вре­мя праздника из Галилеи в Иерусалим. Это привело в большое волнение и га­ли­­лейских евреев, и иерусалимских. Они побросали праздничные тор­же­ства и устремились в Самарию. Их атаковал Куман с войском и многих перебил, захватив главарей в плен. Вспышку уда­­лось погасить лишь после вмеша­тель­ства знатных иудеев, которые про­сили мсти­телей сжалиться "над своим отечеством, над храмом, над своими женами и детьми и не рисковать всем из-за мести за одного галилеянина".

"Грабежи и мятежные попытки со стороны более отважных бойцов, - пишет Флавий, подчеркивая не­раздельность двух сторон экстремизма, - распространялись по всей стране" (Там же, гл. 12).

В числе разбойников Флавий называет атамана Элеазара, разорявше­го страну в течение двадцати лет, и партию сикариев, названных так по имени маленьких, изогнутых острием внутрь кинжалов, которые они дер­жали под платьем. Смешиваясь с толпой, сикарии закалывали своих поли­тических­ вра­­­­­гов сре­ди бела дня, и как только жертвы падали, они начина­ли тут же, вместе со все­ми, возмущаться убийцами. Среди их жертв был даже первос­вя­щенник Ио­на­фан. "Паника, воцарившаяся в городе, - пишет Флавий, - была еще ужаснее, чем в самые несчастные случаи, ибо всякий, как в сра­жении, ожи­дал своей смерти с каждой минутой. Уже издали остерегались врага, не ве­рили даже и друзьям, когда те приближались".

В числе мятежников-патриотов он называет злодеев, "которые, будучи чище на руки, отличались зато более гнусными замыслами, чем сикарии". "Это были обманщики и прельстители, которые под видом божественного вдохновения стремились к перевороту и мятежам, туманили народ безум­ны­­ми представлениями, манили его за собою в пустыни, чтобы там пока­зать ему чудесные знамения его освобождения". Среди них то и дело воз­ни­кали лжепророки. Один из них, прибывший из Египта, собрал вокруг себя 30 тысяч "заблужденных, выступил с ними из пустыни на... Маслич­ную гору, откуда он намеревался насильно вторгнуться в Иерусалим, ов­ладеть римс­ким гарнизоном и властвовать над народом с помощью драбан­тов".

Зная, что многие наши евреи, не прочитав ни одной страницы Иосифа Флавия, не признают его свидетельств, в связи с его успехами среди рим­лян, приведу суммар­ную характеристику описанной выше обстановки, сде­ланную историком Я. Л. Чертком, который постоянно выверял свидетель­ства своего древнего коллеги по другим источникам.

"Нет сомнения, - пишет Черток, - что самозванные пророки, как и си­ка­рии, исходили из чисто патриотических побуждений; все они выходили из недр одной общей партии ревнителей (зелотов) и стремились к одной цели: освободить нацию от чужеземного гнета, но крайнее ожесточение, с которым они преследовали свои цели, сделали их в действительности стра­ш­ным би­чем для страны. Возможно, однако, что в рядах борцов за свободу находи­лись и искатели наживы и профессиональные разбойники, которые весь смысл своего существования видели в смутах и анархии". (Одно из приме­ча­ний к "ИВ", кн. 2, гл. 13).

Черток переводил Флавия задолго до Октября. Ему в революции еще не откры­лось это знаменитое блоковское "ножичком полосну, полосну". По­­этому то, что для него предположительно ("возможно"), мне, грешному, ка­жется ясным, как Божий день. Правдивость кар­тины, на­ри­сованной Флавием, удостоверяется открывшимся нам социаль­но-пси­холо­гическим аспектом революций.

"Обманщики (читай: революционеры - Л.Л.) и разбойники, - замечает Флавий, - соединились на общее де­ло. Мно­­гих они склонили к отпадению, воодушевляя их на войну за осво­бождение, другим же, подчинившимся рим­скому владычеству, они грозили смертью, заявляя открыто, что те, ко­то­рые добровольно предпочитают рабство, дол­­жны быть принуждены к сво­боде" (Там же).

Принуждение к свободе! Господи, кому это еще не знакомо в нашем два­д­цатом, изрядно уставшем от революций веке!

"Разделившись на группы, - продолжает Флавий, - они рассеялись по всей стране, грабили дома облеченных властью лиц, а их самих убивали и сжигали целые деревни. Вся Иудея была полна их насилий, и с каждым днем эта война загоралась все сильнее" (Там же).

Не напоминает ли это нам современных арабов Египта и Алжира, ко­то­рые такими же методами принуждают к исламской "свободе" своих согра­ж­дан, нахо­­дящихся, на их взгляд, в духовном рабстве у Америки?

Флавий знал все это изнутри. Он возглавлял во время войны восстав­шую Галилею. Но особенное доверие к его свидетельствам вызывает и тот факт, что он нисколько не смягчает опи­са­ний и римских наместников. Они поданы с той же суровой объективно­стью.

Непосредственными виновниками катаст­рофы он называет прокура­то­ра Иудеи Альбина и сменившего его Гессия Фло­­ра. Оба правили за 7 и 6 лет, соотве­т­­ственно, до разрушения Храма. Вот что он пишет об Альбине:

"Не было того злодейства, которого он бы не совершил. Мало того, что он похищал общественные кассы, массу частных лиц лишил состояния и весь народ отягощал непосильными налогами, но он за выкуп возвращал свободу преступникам... которые действовали заодно с Альбином. Каждый из этих злодеев окружал себя собственной кликой, а над всеми... царил Аль­­бин, употреблявший своих сообщников на ограбление благонамеренных граждан... Вооб­ще никто не смел произнесть свободное слово - люди имели над собою не од­­ного, а целую орду тиранов" (Там же, гл.14).

Флор делал то же самое, но с более открытой наглостью, словно соз­на­тельно и планомерно побуждал Иудею к мятежу. "Обогащаться за счет еди­ничных лиц ему казалось чересчур ничтожным; целые города он разгра­бил, целые общины он разорил до основания, и немного не доставало для того, чтобы он провозгласил по всей стране: каждый может грабить где ему угод­но с тем только условием, чтобы вместе с ним делить добычу. Це­лые окру­га обезлюдели вследствие его алчности; многие покидали свои родовые жили­ща и бежали в чужие провинции" (Там же).

Как видим, атмосфера в стране накануне восстания была до предела накаленной, чему способствовали силы разнородного происхождения: от оккупационных до собственно национальных. Вместе с тем, необходимо подчеркнуть, что неизбежность надвигавшейся катастрофы не была столь фатально предопределенной, как это выглядит в контексте брожения ни­зов. В верхних сферах имелись силы, способные ее предотвратить.

Дело в том, что почти все значительные конфликты с угнетателями чаще всего доходили до императорских канцелярий и там более или менее благополучно разре­шались. Альбин продержался на посту прокуратора не более года, Флор, по-моему, - не более двух лет. Богатые еврейские фина­н­­систы в Риме, высокие еврейские чиновники при дворе, еврейские цари, на­значаемые императорами и порой связанные с ними узами брачных отно­ше­ний своих родственников, а также просто благосклонно относившиеся к иуде­ям и иудаизму влиятельные римляне, как, скажем, жена императора Нерона Поппея - все они часто вступались за угнетенных и выигрывали.

Даже конфликт, связанный с требованием Гая разместить в стране его изображения, был улажен. Царю Агриппе удалось убедить его в том, что изображения несовместимы с еврейской верой. Он, правда, взбесился и при­казал казнить Петрония, когда узнал, что тот не справился с зада­нием. Но бы­ло поздно: он пал внезапно от руки заговорщиков.

Частые кровавые стычки евреев Александрии с греками, а евреев Ке­са­­реи с сирийцами то­же не обходились без вмешательства императоров и, по боль­шей части, разрешались в пользу евреев.

Можно привести примеры конфликтов евреев с евреями, за улажива­ни­ем которых они также шли к императорам, хотя нелепость этих внутрен­них схваток едва ли уступала их остроте. Например, царь Агриппа II воз­вел до­полнительный этаж в своем замке, чтобы иметь возможность на­б­лю­дать за тем, что происходит в храме. Возмущенные священники возве­ли, в ответ, дополнительную стену на западной галерее храма, что возмути­ло, в свою очередь, Агриппу.

Ясно, что все эти вещи, отражая напряженную политическую борьбу на еврейском престоле, не могли не раздражать Рим и его чиновников, ко­торые не упускали случая, чтобы при малейшей возможности ни пролить эту разд­ра­жен­ность на непокорный и шумный народ. Так что одно цепля­лось за дру­гое, пока цепочка не прервалась взрывом.

Впрочем, момент взрыва в Иудейской войне не так легко назвать, как это было при восстании Маккавеев. Ко времени появления прокуратора Фло­­ра в различных точках страны война уже, в сущности, шла.

Ожесточение Флора разгорается с особенной силой после того, как евреи пожаловались на него властителю края (сирий­ского) Цестию Галлу, прося "сжалиться над изнемогающей нацией и освобо­дить ее от Флора, губителя страны". Начну чуть издалека.

Одна синагога в Кесареи стояла на земле, принад­лежавшей греку. Ев­реи хотели выкупить у него землю, но он не только не согласился на про­да­жу, а начал застраивать это место мастерскими, оставляя для синагоги тес­ный проход. Еврейская молодежь тайными вылазками начала мешать стро­и­тельству. Вмешался Флор, запретив эти незаконные действия. Тогда бога­тые евреи подкупили его "восемью талантами для того, чтобы он своей вла­стью приостановил дальнейшую постройку". Он пообещал, но ничего не сде­лал, точно "за полученные деньги продал иудеям право употреблять на­си­лие". На следующий день, в субботу, у дверей синагоги над еврейскими обычаями надругался один из эллинов. Завязалась драка. Двенадцать вли­я­­тельных иудеев отправились к Флору с жалобой. Он приказал бросить их в темницу, чем возмутил уже и евреев Иерусалима.

Чтобы еще больше подлить масла в огонь, он взял из казны храма "сем­над­цать талантов под тем предлогом, что император нуждается в них". Тут уж весь народ пришел в негодование. Люди "с громкими воплями" уст­ремились в храм, взывая к имени императора освободить их от тирании Флора, а наиболее возбужденные не пре­ми­­нули открыто хулить Флора. Тогда вконец разгневанный прокуратор устроил судилище на площади и, когда "первосвященники и другие высокопоставленные лица" начали про­сить о пощаде, ссылаясь на молодость горячих голов, дерзнувших оскор­бить его, он потребовал выдачи хулителей. Не получив удовлетворения, он приказал войску разграбить "верхний рынок и убить всех, которые только попадутся им в руки".

Получив такой приказ, солдаты постарались сверх меры. "Общее чис­ло погибших в тот день вместе с женщинами и детьми... достиг­ло около 3600. В этот же день Флор отважился и на то, чего не позволял себе ни один из его предшественников: приказал бичевать и распять даже тех евре­ев, кото­рые носили по­четное римское звание "всаднического сословия" (Там же).

В добавление к этим несчастьям, подкупленный кесарийскими эллина­ми секретарь Нерона, Берилл, сделал так, что император признал их, а не евреев, хозяевами города.

Вот, собственно, события, послужившие непосредственным поводом к войне, ужасные последствия которой, конечно же, вряд ли с ними сопоста­вимы, несмотря на всю их оскорбительную для народа силу.

Последним, кто пытался удержать мятежную часть маленького народа от вой­ны с непобедимым гигантом, был царь Агриппа II. Узнав о бесчинст­вах Фло­ра, он собрал народ перед дворцом и про­из­нес речь, направленную на усмирение страстей и содержавшую доводы, доста­точные для того, что­бы понять, что сколь ни тяжелы условия жизни под Римом, война с ним - не что иное, как самоубийство.

Иосиф Флавий приводит речь царя целиком во второй книге "ИВ" (гл. 16). Ниже я процитирую отдельные выдержки из нее в сокращенной редак­ции. В самом начале царь сказал:

"Если б я знал, что вы все без исключе­ния настаиваете на войне, я бы не выступил теперь перед вами, ибо всякое слово о том, что следовало бы делать, бесполезно, когда гибельное решение принято заранее единогласно. Но так как войны домогается одна лишь пар­тия, подстрекаемая отчасти страстностью молодежи, не изведавшей еще на опыте бедствий войны, отча­сти неразумной надеждой на свободу, отчасти личной корыстью и расче­том, что когда все пойдет вверх дном, они суме­ют эксплуатировать слабых, то я счел своим долгом сказать, дабы люди разум­ные и добрые не постра­дали из-за немногих безрассудных".

Далее он советует разобраться, что конкретно толкает народ на войну: "притеснения прокураторов" или мечта о свободе. Если дело в пло­хих про­кураторах, то причем тут война со всеми римлянами. Если мечта о свобо­де, то "в высшей степени несвоевременно теперь гнаться за нею", да и не по си­лам. Напомнив о том, что более сильные и лучше нас вооруженные народы не смогли сохранить своей свободы перед могуществом Рима, он задает простой вопрос: "А вы что? Вы богаче галлов, храбрее германцев, умнее эллинов и многочисленнее всех народов на земле?"

"Что вам внушает само­уверенность восстать против римлян? - продол­жает он. - Вы говорите, что рабское иго тяжело. Но сколько же тя­желее оно должно быть для эллинов, слывущих за самую благородную на­цию под солнцем и населяющих такую великую страну! Однако же они сгибаются перед шестью прутьями (знак власти в виде связки березовых или вязовых прутьев с воткнутой в них секирой - Л.Л,) римлян; точно так же и македо­ня­не, которые бы имели больше прав, чем вы, стремиться к независимости. И, наконец, пятьсот азиатских городов - не покоряются ли они даже без гарнизонов одному властелину и консульским прутьям. Не говоря уже о гениохах, колхидянах и народе тавридском, об обитателях Босфора и пле­ме­нах на Понте и Меотийского (Черного - Л.Л.) моря, которые рань­ше не имели понятия даже о туземной власти...". И далее он перечисляет все на­роды мира, которые вынуждены были терпеть римское порабо­ще­ние.

"Таким образом, - заключает царь, - ничего больше не остается, кроме надежды на Бога. Но и Он стоит на стороне римлян, ибо без Бога невоз­можно же воздвигнуть такое государство... Войну начинают обыкновенно в надежде или на божество, или на человеческую помощь; но когда зачинщи­ки войны лишены и того, и другого, тогда они идут на явную гибель. Что же вам мешает собственными своими руками убить своих детей и жен и сжечь свою величественную столицу! Вы, правда, поступите, как сумасшед­шие, но, по крайней мере, избегнете позора падения".

Окончание речи настолько убедительно и по своей эмоциональной на­пряженности, и по основательности аргументов, что не могу не привести его почти пол­ностью:

"Никто же из вас не станет надеяться, что римляне будут вести с вами войну на каких-то условиях и что когда они победят вас, то будут милост­ливо властвовать над вами. Нет, они, для устрашения других наций, прев­ратят в пепел священный город и сотрут с лица земли весь ваш род; ибо да­же тот, кто спасется бегством, нигде не найдет для себя убежища, так как все народы или подвластны римлянам, или боятся подпасть под их вла­ды­чество. И опасность постигнет тогда не только здешних, но и инозем­ных иу­деев - ведь ни одного народа нет на всей земле, в среде которого не жила бы часть ваших. Всех их неприятель истребит из-за вашего восста­ния; из-за несчастного решения немногих из вас иудейская кровь будет ли­ть­ся потока­ми в каждом городе... Имейте сожаление, если не к своим же­нам и детям, то, по крайней мере, к этой столице и святым местам! Пожа­лейте эти досто­чтимые места, сохраните себе храм с его святынями! Ибо и их не пощадят победоносные римляне, если за неоднократную уже пощаду храма вы от­пла­тите теперь неблагодарностью".

Я не знаю, была ли в реальности такая речь, слышал ли ее Флавий или использовал чей-то пересказ, подсочинил ли сам немного - все это не столь важно. Не важно для меня и то, что Агриппа, воспитанный на рим­ских нравах и обычаях, был, конечно же, далек и от народа своего, и от иудаизма. Важно другое. Важно, что такой взгляд, несомненно, был, и он отражал позицию наиболее уме­ренной и трезвой части населения. Возмож­но, что даже большин­ства.

Однако Всевышнему угодно было вновь испытать маленького расхраб­рившегося Давида в схватке с могучим Голиафом. Но на этот раз без сво­ей почему-то поддержки.

Война началась со взятия Масады "толпой­ иудеев, стремящихся к вой­не с осо­бенной настойчивостью". Они перебили там солдат римского гарни­зона и поставили своих. В это же время в Иерусалиме знатный юноша Эле­азар, предводитель храмовой стражи и сын первосвящен­ника Анания, сумел добиться запрета на дары и жер­твоприношения от не-иудеев, что оз­­начало "отвержение жертвы за импера­тора и римлян". Вокруг этого опас­ного рас­по­­ря­же­ния, противоречащего, на взгляд стариков, заветам отцов, разгоре­лась борьба, которая переросла в самую настоящую граж­данскую войну. Священники и государственные чиновники, видя, что мятежные тол­пы выходят из-под их контроля, воззвали к помощи Флора и войск царя Агриппы II.

Флор, этот жадный на еврейскую кровь палач, на призыв не отклик­нулся, решив, по мнению Флавия, дать воз­можность огню как следует раз­гореться. Агриппа же прислал три тысячи во­и­нов, которые получили боль­шую поддержку от горожан, стремившихся к сохранению мира. Но и мя­теж­­ники не дремали. Они готовились к захвату храма. "Семь дней подряд, - пишет Флавий, - лилась кровь с обеих сторон и, однако, ни одна партия не уступала другой занятых позиций".

Лишь на восьмой день, во время праздника, сикарии со своими кинжа­ла­ми под платьем, слившись с толпой, проникли на территорию храма, пе­ре­­били стражу в здании архива и уничтожили все долговые документы. Обо­дренные этим успехом, мятежники напали на другие государственные здания, сожгли дом первосвященника, а также дворцы царя и его сестры Вереники. После этого чиновники и священники скрылись в подземных переходах, а царские войска отступили.

На другой день на подмогу иерусалимским героям пришел со своим войском один из руководителей захвата Масады некий Манаим (Ме­нахем) и объявил себя вождем восстания. Среди убитых и по­рублен­ных ими сооте­че­ственников оказался даже первосвященник Ана­ния - отец, напоминаю, Элеазара, - который "был вытащен из водо­про­вода царского дворца, где он скрывался, и умерщвлен... вместе со своим братом Езеки­ей". В этом акте Элеазар усмотрел не столько жестокость Ма­на­има по от­но­шению к своему родителю, сколько покушение зарвавшегося соперни­ка на власть. Поэтому люди Элеазара "напали на Манаима в храме, когда он в полном блеске, наряженный в царскую мантию и окруженный целою толпою вооруженных приверженцев, шел к молитве".

Когда между двумя самозванцами завязалось побоище (Элеазар был, оказывается, близким родственником Манаима), вся толпа народа восстала против того и другого и принудила их к бегству. Ясно, что не без кро­во­про­­лития и многочисленных жертв.

К началу страницы

 

Страницы 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10