Поэзия I Проза I Публицистика I Литературная критика

Лаконизмы I Книги I Отзывы I Интервью

Стихи Ленчика на РифмеРу

на главную

 

Баннеры для обмена

Публицистика

 

Еврейские корни христианства

 

Подвиг самоубийства

(Очерк судьбы дохристианского еврейства)

 

Розанов, секс и евреи

 

Интеллигент и пес

(Повесть Михаила Булгакова "Собачье сердце" в контексте русской мысли)

 

Лев Ленчик. Четвертый крик 

(Очерки истории иудаизма и христианства), Саратов 2000

 

Страницы 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

 

Подвиг самоубийства

(Очерк судьбы дохристианского еврейства)

 

"Тираны из своей среды"

 

Макс Даймонт, в соответствии с установившейся традицией восхищаться героической Иудеей, не смирившейся с силой, перед которой пасовали все другие народы, тоже не скупится на восклицательные знаки. Ну что ж, наши далекие предки, действительно, проявляли в этой войне чудеса беспримерного мужества, беспрецедентной самоотверженности и сверхчеловеческой стойкости. Вместе с тем, эти высокие образцы героизма проявлялись в многокрасочной палитре революционной тирании и беспощад­ного глумления вождей над своим же народом.

Война с самого начала была обречена не просто на поражение, а на полнейший разгром и уничтожение нации. Она никогда не поддерживалась всенародно. Напротив, чтобы ее разжечь, небольшому слою экстремистски настроенных героев пришлось затеять гражданскую войну и только таким образом сломить рассудительное большинство.

Мне скажут: это была не гражданская война, а восстание против руководящей верхушки, предавшей интересы народа. Я скажу: нет, народ был на стороне "верхушки" и понимал, что в открытой войне такого могущественного врага не одолеть. Мне скажут: всякое восстание осуществляется революционным меньшинством. Я скажу: согласен, но любая революцион­ная сила, да­же самая тупая, под­нимается, во-первых, когда хоть как-то светит успех, и во-вторых, когда есть что-то предложить (пусть иллюзорно) в качестве лучше­го. У наших же карбонариев ни того, ни другого не было.

Единственно, что они могли пред­ложить, так это чудовищно преступную, когда речь идет о судьбе целого народа, формулу: лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Формулу, которая и поместила их на страницы истории в бессмертном ореоле славы. А по мне, нет большего преступле­ния, чем навязывать эту ге­роическую пошлятину любому коллективу, тем более - нации.

Душа изго­ло­далась по подвигу, не в силах жить на коленях? Ради Бо­га, кто мо­жет запретить. Но не всю же страну затягивать в петлю воз­вы­шен­ного само­у­бийства!

Да и было ли оно, это возвышенное? Как показывают факты, каждый из вождей метил в цари. И не гнушался никакими методами.

В первые дни Иерусалимского восстания в осажденном цар­ском зам­ке спряталась небольшая группа римских солдат. Боясь, что поку­шение на жизнь римлян явится открытым объявлением войны и сделает ее необрати­мой, народ потре­бовал от своих разгоряченных вождей дать возмож­ность римлянам свободно уйти. Взмолились о пощаде и римские солдаты, пред­ла­гая заб­рать у них и оружие, и все имущество, но сохранить жизнь. Элеа­зар согла­сился, клятвенно пообещав не убивать их. По­ка римляне сдавали оружие, "никто из бунтовщиков их не трогал".

"Когда же все, - пишет Флавий, - согласно уговору сложили свои щи­ты и мечи и, не подозревая ничего дурного, начали удаляться, тогда люди Эле­а­зара бросились на них и оцепили их кругом. Римляне не пробо­ва­ли даже защищаться... но они громко ссылались на уговор. Все были умерщ­влены бесчеловечным образом" (Там же, гл. 17). Пощадили только одного коман­дира, да и то потому, что он пообещал принять иудаизм и даже сде­лать себе обрезание (!). "Для римлян, - с горечью заключает Флавий, - этот урон был незначительным: они потеряли лишь ничтожную частицу огром­ной, могуще­ственной армии. Для иудеев же это являлось как бы началом их собствен­ной гибели".

Эта бессмысленная расправа с отрядом безоружных и обманутых рим­лян повергла город в уныние и траур. Все понимали, что и "кары небес­ной" за столь постыдное убийство, и мести со стороны Рима не избе­жать, что нация бесповоротно втянута в вой­ну.

Непонятно только, как это событие, случившееся в субботу, считается еврейским "полупраздником" (Я. Л. Черток) как день очищения Иеру­са­ли­ма от римлян. Этого я не понимаю и вряд ли когда-нибудь пойму, посколь­ку этот день обозначил, по моим поня­тиям, начало пер­вого в истории холо­коста, устроенного моими соотечест­вен­никами самим себе.

Вслед за этим событием в Кесареи было вырезано все еврейское насе­ле­ние и началась резня евреев во многих других римских провинциях. Ес­тественно, что иудейские вооруженные отряды пошли теперь войной на за­щиту своих соплеменников в соседних провинциях и начали вырезать окре­стное население. Началась цепная реакция неостановимой кро­вавой мести. "Города были переполнены непогребенными трупами, стар­цы валялись распростертыми возле бессловесных детей, тела умерщвленных женщин оставлялись обнаженными, с непокрытыми срамными частями. Вся провин­ция была полна ужасов" ("ИВ", кн. 2, гл. 18).

В некоторых селениях, как, например, в Скифополе, иудейские отря­ды наталкивались на сопротивление своих же евреев, и начиналась резня евре­ев евреями.

В это время в самой Иудее все более обострялась вражда между сто­ро­н­никами мира и мятежниками. Поскольку среди последних было больше молодых и отчаянных смельчаков, то они, по существу, держали власть над страной: "народ был охраняем мятежниками". Каким-то образом ста­рей­ши­ны Иерусалима решили впустить в город войска наместника Сирии (в сос­тав ко­торой входила Иудея) Цестия, но их намерения были разоб­лачены, и они были казнены как изменники.

Однако все это были только "цветочки", только завязка войны. Рим все еще надеялся, что пожар удастся погасить местными силами. На это же на­де­ялась и, по крайней мере, половина Иудеи, постоянно испытывая на себе террористические повадки вождей восстания.

Этим надеждам не суждено было сбыться. Император Нерон, узнав о событиях в Иудее, послал на ее усмирение одного из лучших своих вояк ­- пол­ководца Веспасиана. Уже в первом бою с ним "десять тысяч иудеев... легли мерт­выми на поле сражения" ("ИВ", кн. 3, гл. 2). Это не означало, однако, что войне пришел конец и восставшие утихомирились. Приход армий Веспаси­ана придал вос­станию лишь большее воодушевление. На всем пути продви­жения его войск к Иерусалиму он встречал отчаянное сопротив­ле­ние лю­дей, намно­го слабее вооруженных (у евреев совсем не было конни­цы, нап­ри­мер), гораздо менее опытных и лишенных стро­гой армейской дисцип­ли­ны. Они часто уст­раивали неожиданные засады и успеш­ные набе­ги. Так что ни одно селение не далось ему без боя и боль­ших потерь.

Но чем больше мужества проявляли мы с врагом, тем более ожесточа­лись и друг против друга. "Тогда в каждом городе начались волнения и меж­доусобицы. Едва только эти люди вздохнули свободно от ига римлян, как они уже подымали оружие друг против друга... В первое время борь­ба возгоралась между семействами, еще раньше жившими не в ладу между со­бою; но вскоре распадались и дружественные между собою фамилии; каж­дый присоединялся к своим единомышленникам, и в короткое время они огромными партиями стояли друг против друга." ("ИВ", кн. 4, гл. 3).

Две партии - это, с одной стороны, государственные чиновники и простой, нейтрально настроенный люд, а с другой - зелоты (в буквальном переводе, соревнующиеся в бла­гочестии).

"Испробовав свои силы на кражах и грабежах, они скоро перешли к убийствам; убивали же они не ночью или тайно и не простых людей, а открыто среди белого дня и начали с высокопоставленных. Первого они схватили в плен Антипа - человека царского происхождения, одного из мо­гущественных в городе, которому даже доверялась государственная каз­на; за ним Леви, также знатного мужа, и Софу, сына Рагуела - оба они также были царской крови; а затем - всех вообще, пользовавшихся высоким поло­жением в стране. Страшная паника охватила весь народ, и, точно город был уже завоеван неприятелем, каждый думал только о собственной безо­пас­но­сти" (Там же).

Боясь, что арестованные могут быть освобождены влиятельны­ми род­ственниками и возмутившимся народом, вожди "порешили извести их сов­сем и предназначили для этой цели самого услужливого из своей среды палача, некоего Иоанна... Последний отправился в тюрьму с десятью воо­ру­женны­ми, которые помогли ему умертвить пленных. Для оправдания этого ужас­ного преступления они выдумали неудачный повод, будто зак­люченные вели пе­реговоры с римлянами относительно сдачи города, а они, убийцы, устрани­ли только изменников народной свободы" (Там же).

Я допускаю даже, что "измена" могла быть на самом деле, ибо далеко не все, как уже го­ворилось, были охвачены жаждой войны. Однако рево­лю­­ционный террор - все равно террор и, будучи беззаконным, всегда сры­ва­ет­ся и на головы не­ви­­новных. Видимо, поэтому он и не пользуется нико­г­да всеобщей поддержкой.

Маскарад законности - тоже далеко не последний атрибут революци­онного правопорядка. Зелоты устроили такие выборы первосвященника, что на этот пост угодил некий Фаний, крестьянский сын из деревни Афты, который "был настолько неразвит, что не имел даже представления о зна­чении пер­во­свя­щенства. Против его воли они потащили его из деревни, на­рядили, точно на сцене, в чужую маску, одели его в священное облачение и нас­ко­ро посвяща­ли его в то, что ему надлежит делать".

Видимо, к этому времени они еще не достаточно страху нагнали, и потому нашлись смельчаки, которые при по­д­держке возмущенного народа, решились на протест. Влиятельные мужи Горион и Симеон, а также самые уважаемые из первосвященников Иошуа и Анан начали собирать толпы на­рода и выступать перед ними с антизелотов­скими речами. "Лучше бы мне умереть, чем видеть дом Божий полный сто­ль­ких преступлений, а высоко­чтимые святые места оскверненными ногами убийц, - говорил Анан в своей речи, прямо называя зелотов убийца­ми и упрекая народ в том, что тот вско­рмил их своим долго­терпе­нием. И тут же резонно вопрошал: "Если же мы не хотим подчинить­ся владетелям мира, то должны ли мы терпеть над со­бою тиранов из своей сре­ды?".

В завязавшемся сражении "множество пало мертвыми с обеих сторон и многие были ранены".

Эта гражданская схватка проходила в то время, когда едва ли не на пороге были уже войска Веспасиана. Ни­кто об этом не думал. Один из приближенных Анана, Иоан, оказался до­носчиком и все планы народной партии передавал зелотам. На основе его измышлений зелоты начали гото­вить на Анана и других лидеров народной партии дело о предательстве и сговоре с римлянами.

Эти тривиальные обвинения, подобно сталинским в борьбе с врагами народа, становятся теперь уже дежурной уликой в деле "законной" распра­вы с неу­годными.

Позвав на помощь своих сторонников из соседней Идумеи (родины Иро­­да Великого), они за одну ночь потопили в крови весь народный бунт, воз­главленный Ананом. Идумеяне врывались в дома, грабили и убивали всех попа­дав­шихся им под руку. Потом они начали отыскивать первосвя­щенников и тут же убивали их, танцуя и злорадствуя на их трупах.

Так погибли и Анан, и Иошуа.

Убийство Анана Флавий считает свидетельством того, что теперь уж точно Всевышний отказался от поддержки своего народа, по­с­кольку имен­но этот первосвященник, и только он, мог еще спасти положе­ние дел, убе­дить народ в непобедимости Рима и договориться с римлянами о прекраще­нии войны. Мне же вспоминается при этом эпизод травли про­рока Иере­мии, ко­то­рый так же, как ныне Анан, никак не мог предотвратить ги­бель Иудеи в эпоху Нувоходоносора. Правда, Иеремии удалось выжить тог­да, а Анан был брошен "нагим на съедение собакам" вместе с другими священ­никами.

После этого зелоты начали выгонять идумеян из города, обвиняя их в напрасном убийстве бывших отцов страны, измена которых, как выясни­лось (только сейчас, порубив их, они это выяснили!), была кле­ветнической вы­думкой врагов. Зато, как только идумеяне, устав­шие от крови и коварно престыженные своими же союзниками убрались восвояси, зелоты про­дол­жи­ли то, что те не успели завершить: уничтожение знатных и достой­ных.

Они, например, собрали судили­ще из 70 граждан, арестовали знатней­шего в городе Захария, зная, что тот богат и все его богатство дос­танется им, и учинили над ним суд, предъявив ему свое расхожее обвинение в пре­дательстве и связях с римлянами. Все 70 судей, со­званных самими зелота­ми, нашли Захария невиновным. Невиновного, есте­ственно, тут же прикон­чи­ли "и выб­роси­ли из хра­ма в нахо­дящуюся под ним пропасть", а зарвав­ших­ся судей избили "обу­хами мечей", но пощадили, "что­бы они рассеялись по городу и принесли бы всем весть о порабощении народа".

Немудренно, что в этих условиях число перебежчиков на сторону рим­лян постоянно росло, несмотря на то, что все выходы из города строго ох­ранялись и каждого беглеца убивали на месте. Точнее, каждого бедняка, поскольку за взятку можно было сговориться со стражей и проскользнуть на свободу. Свобода казалась теперь - только у римлян.

Веспасиан уже было подошел к стенам Иерусалима, когда известие о смерти Нерона позвало его в Рим для коронации. Таким образом, война приостановилась, и у наших вождей появилась неожидан­ная возмож­ность завершить на этом мятежные амбиции и прекратить безумную иг­ру с огнем - с судьбой страны и народа.

Полагаю, что времени для того, что­бы опомниться было вполне доста­точно. Год, а то и полтора - не меньше, ибо по­ход Веспасиана на Иудею начался в 67 году, а разрушение Иерусалима и храма его сыном Титом произошло в 70-м.

Пока новый император укреп­лялся на троне, ему было не до Иудеи, и, кроме того, в его окружении бы­ло много евреев. Много друзей-евреев было и у молодого Тита, который в это время по уши влюбился в сестру царя Агриппы - Веренику. Исходя из этих благоприятных обстоятельств, у меня нет никаких сом­нений в том, что кон­фликт можно было уладить, что гибель страны не была уж столь безнадеж­но неизбежной.

Однако зелоты сочли остановку в войне за слабость врага и этим лишь подкрепили свои иллюзии на победу. Даже уже в осажденном Титом Иеру­са­лиме, когда никаких сомнений в пора­же­нии не оста­лось, они про­должали держать народ мертвой хваткой, стараясь затащить его в могилу вместе с собой. Иначе не объяснить их сумасбродное сопротивление и от­каз от пере­мирия, неоднократ­но предлагаемого Титом?

"Люди тысячами умирали от голода и эпидемий. Выход из города был запрещен под страхом смертной казни. Зелоты держали город такой же мер­­­твой хваткой изнутри, как римляне снаружи. Подозреваемых в принад­лежности к партии мира сбрасывали со стен города в пропасть". Эти слова принадлежат не Флавию, а Даймонту, который, как я уже сказал, высоко оце­нивает героизм иудеев, ибо для их подавления Риму понадобились са­мые отбор­ные полки и более трех лет сражений.

Описание Флавием жизни в осажденной столице невозможно читать без содрогания. Именно над этими страницами у меня, вместе с острой болью, прорвалась мысль о холокосте, который мы сами себе устроили. В устах древнего ис­то­­рика, с этим словом незнакомого, - это был "мятеж в мятеже, который, по­добно взбесившемуся зверю, за отсутствием питания извне, начинает разди­рать свое собственное тело" ("ИВ", кн. 5, гл. 1).

Город был разделен на три враждебных лагеря, во главе которых сто­я­ли Элеазар, Иоанн и Симон. И все трое не переставали воевать между со­бой за господ­ство над храмом. Люди, приходившие в храм, "падали жер­т­ва­ми царившей междоусобицы, ибо стрелы силой машин долетали до жер­твен­ника и храма и попадали в священников и жертвоприносителей... Тела ту­зем­цев и чужих священников (евреев из других городов - Л.Л.) и ле­витов лежали, смешав­шись между собою, и кровь от этих различных тру­пов обра­зо­вала в преде­лах святилища настоящее озеро".

Стремясь ослабить друг друга, эти три лидера зелотов, при нападении друг на друга сжигали здания, находившиеся на территории противника, "на­­полненные зерном и другими припасами", "точно они нарочно, в угоду римлянам, хотели уничтожить все, что город приготовил для осады, и умер­твить жизненный нерв собственного могущества. Последствием было то, что все вокруг храма было сожжено, что в самом городе образовалось пустын­ное место, вполне пригодное для поля битвы между воюющими пар­ти­ями, и что весь хлеб, которого хватило бы для осажденных на многие го­ды, за не­большим исключением, был истреблен огнем" (Там же).

В примечании к этому месту Я. Л. Черток добавляет, что об уничто­же­нии хлеб­­ных запасов рассказывают также историк Тацит и талмудиче­ские ис­точники: Гиттин и Мидраш.

"В то время, когда город со всех сторон громили его внутренние враги и ютившийся в нем всякий сброд, все население его, как одно огромное те­ло, терзалось в сознании своей беспомощности. Старики и женщины, при­ве­­денные в отчаяние бедствиями города, молились за римлян и нетерпе­ли­во ожидали войны извне, чтобы избавиться от потрясений внутри. Гражда­не, объятые паническим страхом и совершенно растерявшись, не имели ни вре­мени, ни возможности подумать о возврате; не было также надежды ни на мир, ни на особенно желанное бегство. Ибо все было занято стражами, и как ни враждовали между собой главари... во всем остальном, но мирно расположенных людей или заподозренных в желании бежать к римлянам они убивали, как общих врагов; их солидарность только и проявлялась в умерщвлении тех, которые заслуживали быть пощаженными. День и ночь беспрерывно слышались громкие крики сражавшихся, но еще печальнее было тихое стенание плачущих!" (Там же).

В какое-то время в город просочились слухи, что Тит разрешает пере­беж­­чикам селиться в любой местности страны. В этой связи, несмотря на уг­ро­зы казни, бегство из города стало едва ли не массовым. Люди прода­вали за бесценок свое имущество, а вырученные на них монеты прог­ла­тывали с тем, чтобы по другую сторону границы иметь на что жить. Ко­гда об этом узнали римские солдаты, они стали распарывать беглецам животы. Флавий настаивает, что, узнав об этом, Тит возмутился и только потому не казнил убийц, что их было слишком много. Я в это слабо верю, поскольку следы идеализации Тита в "ИВ" настолько очевидны, что порой выглядят навязчи­выми.

Вместе с тем, Флавий не скрывает, что какое-то время Тит отрубал руки перебеж­чикам и даже прибегал к казни распятием. Но тоже объясня­ет это тем, что под видом перебежчиков в лагерь римлян проникали часто диверсионные группы зелотов, нанося большие потери армии.

Как бы ни относиться к личности римского полководца, факты распа­рывания животов, распятий и отрубание рук - не выдумка, а реальные ве­щи, которые приостановили начавшееся было движение "в пользу перехода к римлянам". Однако больший страх нагоняли зелоты, ужесточив свои расправы с каждым, малейше за­подозренным.

Таким образом, народ оказался в ловушке, в положении полной безна­дежности и отчаяния. С приближением голода, карательные отряды зело­тов станови­лись все более свирепыми. Они врывались в дома и отбирали у людей последние крохи пищи с не меньшим энтузиазмом, чем знаменитые сталинские продотрядчики. Не менее жес­токо каралось и сокры­тие продук­тов, причем чаще всего - ложное подозрение в сокрытии.

"Раз отнята была возможность бегства из города, то и всякий путь спа­сения был отрезан иудеям. А голод между тем, становясь с каждым днем все более сильным, похищал у народа целые дома и семейства. Крыши были покрыты изможденными женщинами и детьми, а улицы - мертвыми стариками. Мальчики и юноши, болезненно раздутые, блуждали, как приз­раки, на площадях города и падали на землю там, где их застига­ла голод­ная смерть. Хоронить близких мертвецов ослабленные не имели больше сил, а более крепкие робели перед множеством трупов и неизве­ст­ностью, висевшей над их собственной будущностью... Никто не плакал, никто не стенал над этим бедствием: голод умертвил всякую чувствитель­ность" ("ИВ" кн. 5, гл 12).

Совсем недавно я встретил в Торе одну из страшнейших угроз Все­вышнего, которую Он обещал воплотить в жизнь в том случае, если народ впадет в непослушание. Там говорится о матери, чье око "злобно будет смотреть... на мужа лона ее и на сына ее, и на дочь ее. И на послед ее, выходящий из нее, и на детей ее, которых она родит; потому что она будет есть их, при недостатке во всем, тайно, в осаде и в угнетении, в которое по­вергнет тебя (народ - Л.Л.) враг твой во вратах твоих" ("Второзаконие", 28, 56-57).

Флавий рассказывает о реальном случае каннибализма, но не варвар­с­ком, а пот­рясающе трагическом, точно он имел место в полном соответст­вии с обещанным свыше. Доведенная до последнего отчаяния и безумной зло­бы женщина умертвила своего грудного ребенка "изжарила его и съела одну половину", а другую предложила группе зелотов, пришед­ших к ней с оче­редным обыском. "В страхе и трепете разбойники удали­лись. Весть об этом вопиющем деле тотчас распространилась по всему го­роду".

Я бы не приводил этот страшный пример, если бы не примечание ис­то­­рика-переводчика, согласно которому "подобные сцены умерщвления и съедания ма­терями своих детей" описаны и в наших талмудических источ­никах ("ИВ" кн. 6, гл. 3).  Значит, это правда. Значит не выдумал ничего историк, оче­видец и участник этой войны Иосиф Флавий, вопреки мнению невежд, счи­тающим его продавшимся римлянам.

И если это правда, то пусть кто-нибудь из моих сегодняшних сопле­менников отве­тит на простые вопросы: какие причины могли быть доста­точными, чтобы дове­с­ти свой на­род и свою страну до такого состояния? Какая верность Заветам бы­ла достаточной, чтобы мы ринулись в это ге­рои­ческое самоу­бий­ство? Ка­кое издевательство римского наместника могло быть достаточ­ным, чтобы хо­тя бы сравниться с тем, что мы сами с собой сотворили?

Изображения императора в Иерусалиме? Свиные жертво­при­­­­но­ше­ния? Сво­лочизм грека, отказавшегося продать землю, на которой сто­я­ла си­на­гога? Ог­рабление казны на 17 талантов прокуратором-подонком? Убий­ство верующего еврейского пилигрима на пустынной дороге?..

Я стараюсь перечислить все, что знаю, все, что донесла до нас исто­рия - и не могу найти ничего (ни по отдельности, ни оптом), что могло быть достаточным, чтобы оправ­дать возгоревшийся в нас ин­стинкт смерти над жизнью! Гибель страны и народа! Захо­ро­нение собствен­но­го отечества почти на две тысячи лет!...

Крепость Масада не сдавалась даже тогда, когда ее коман­диру, това­рищу Элеазару, уже было известно, что страна уничтожена, храм сравнен с землей (кстати, на добрую половину он был разрушен и сожжен самими вождями нашими!) и защищать, в общем-то, больше нечего. Конечно же, в случае сдачи, ее командному составу грозила казнь, но зато остались бы в живых остальные несколько сотен человек.

Ан, нет. Коли мне не миновать смерти, то и народу тоже. Та же воз­вышенная логика, что и у вождей растерзанной столицы.

Сейчас многие историки подвергают сомнению подвиг защитников про­славленной крепости. В недав­ней передаче о ней по телевизору, в ко­торой принимали участие и историки-евреи, вопрос так и стоял: подвиг или пара­нойя безумия?

Из 960 человек спаслись только две женщины и пяте­ро детей, кото­рым удалось спрятаться в подземном водостоке. Римляне их допрашивали. Не исключено, что материалы этого допроса попали и к Флавию. Во всяком случае, версии Флавия придерживается и современный еврейский историк Уолтер Зангер (Walter Zanger). Массового самоубийства в бук­вальном смысле слова не было - было убийство. Но какое!

Каждый мужчина убил сначала всех членов своей семьи. Затем были избраны десять человек, "которые должны были заколоть всех остальных".

"Расположившись возле (только что зарезанных ими - Л.Л.) своих жен и детей, охвативши руками их те­ла, каждый подставлял свое горло десяте­рым, исполнявшим ужасную обязан­ность. Когда последние пронзили свои­ми мечами всех... они с тем же усло­ви­ем метали жребий между собою: тот, кому выпал жребий, должен был убить всех девятерых, а в конце самого себя" ("ИВ" кн. 7, гл. 9).

Я не знаю, какая жизнь сохранялась еще на территории Иудеи. Но до этого трагического события в Масаде, командир крепости, проклиная Бога, судьбу и врага и убеждая народ в необходимости покончить с собой, опи­сы­вает ее сле­дую­щими словами: "Куда он исчез этот город, который Бог, казалось, избрал своим жилищем? До самого основания и с корнем он уничтожен. Единственным памятником его остался лагерь опустошителей, стоящий теперь на его развалинах, несчастные старики, сидящие на пепе­ли­ще храма, и некоторые женщины, оставленные для удовлетворения бес­стыдной похоти врагов" (Там же, гл. 8).

Финал этот не был уроком.

Всего 40 лет спустя, в 113 году поднялись евреи диаспоры. Восстание захватило Египет, Антиохию и Кипр. Но даже и после этого все еще мож­но было как-то на­де­я­ться на восстановление загубленной земли.

Однако в 135 году среди нас снова появляется бесстрашная фигура. Это Бар-Кохба, которому Талмуд приписывает сле­­дующее восклицание: "О Боже, не помогай, но и не мешай нам!", - и на этой основе отказывает ему в благочестии.

В самом деле, в устах иудейского героя подобное святотатство - вещь, совершенно не­мыслимая. Я даже склонен в этом усомниться. Но нет нуж­ды. Это был уже конец. Результатом восстания Бар-Кохбы было не только оконча­тель­ное разрушение всего живого на святой земле, но и сама земля была, по существу, у нас отнята.

"Иерусалим и иудейская часть Палес­тины были объявлены запретны­ми для евреев, - пишет Даймонт. - Все уцелевшие от бойни и не успевшие бе­жать в Парфию, были проданы в рабство".

Популярный историк гордится нами. Он доказывает, что еврейские восстания нанесли непоправимый урон Риму и ускорили его падение. И сами по себе, и тем, что заразительно по­действовали на другие завоеван­ные империей народы.

Прекрасно. Все было бы прекрасно, если б мы при этом не потеряли страну и землю.

Есть ли в мире какая-то цель, какое-то - не важ­но сколь высокое - "во имя", какая-то ценность, которые бы могли оправдать дея­ния, сопряжен­ные с потерей этого первейшего достояния любого народа - земли и стра­ны! Я таких ценностей не вижу, не знаю и был бы весьма признателен, если б кто-то мне на них указал. Здесь можно, конечно, потешить себя очень воз­вышенными упражнениями насчет человеческого достоинства и святых убеждений, но и они преступны, когда под угрозой само сущест­вование страны и земли.

А между тем, именно этот сдвиг в нашем национальном сознании, при котором "как жить" стало важнее, чем "где жить", и привел нас к катастро­фе, к преступлению против самих себя. Это было четвертое (после распада на два царства и гибели каждого из них) наше падение, идеологическая по­до­плека которого видна уже, по сути, невооруженным глазом.

"Причиной падения нового царства (новая Иудея, после Вавилонского плена - Л.Л), - пишет Даймонт, - было не вероломство римлян, а внут­рен­­ние распри са­мих евреев... Брат восстал против брата, отец против сына, а народ против угнетателей... Распри разделили народ на три враждующие партии. Каждая из них внесла свою лепту в последующее разрушение Ие­русалима, изгнание евреев и возникновение христианства".

Мое единственное замечание по данному выводу - это некото­рая доля абстрактности в слове "распри". Можно подумать, что они яви­лись истори­ческой прерогативой только евреев, в то время как известно, что без них не обо­шелся и не обходится ни один народ в мире.

Жизнь сложна, и у всякого народа есть свои распри, свои вну­т­ренние расхождения разной степени накаленности, включая борьбу пар­тий и поко­лений. ­Наша беда, ви­димо, не в распрях как таковых, а в том, что обусло­вившая их религиозно-идеоло­ги­­че­с­кая закваска была лишена необходимых жизненных соков. По­рождая экс­тремистские формы патрио­тизма, она при­вела к уродливому смещению ра­зумной связи между реаль­но­стью и идеей, в святую пасть ко­торой мы с ге­роическим бесстрашием не побоялись бро­сить все: и себя, и семьи свои, и народ свой, и страну, и землю.

Иудаизм был первой цель­ной социальной идеологией в мире, а мы, разбивавшие (и разбившие) лбы свои о его непорочные сту­пени, - первой в мире идеологической на­цией. Со вре­мен Вавилона мы начали постепенно привыкать к тому, что для нашего на­ционального выживания земля и страна вовсе не обязательны, что они лег­ко заменимы великим учением, готовым к транспортировке в любой уголок мира вместе с нами.

Именно на путях господства идеологии с ее неизбежными спутницами: фанатической преданностью, с одной стороны, и агрессивной профанацией идеала, с другой, - была подготовлена почва для возникновения различных религиозно-фило­софских и политических докт­рин, партий и течений, более или менее отда­ленных от столбовой руководя­ще­й директивы. В одних из них, как, ска­жем, в фарисеях, преобладало то, что мы сейчас на­зываем фарисейством, в других, как в ессеях, на­пример, пре­обладали чер­ты идеа­лизма и крайнего романтизма.

Именно в свете этих обстоятельств многое проясняется и в христианстве.

К началу страницы

 

Страницы 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10