Поэзия I Проза I Публицистика I Литературная критика

Лаконизмы I Книги I Отзывы I Интервью

Стихи Ленчика на РифмеРу

на главную

 

Баннеры для обмена

Стихи

 

Природы мастерская

Рождение танца

Домик, взятый напрокат

Снимки памяти

Еврейская тема

Эха звон

Скажите Каину...

Парад закончился

По краю игры

В капкане равновесия  

(венок сонетов)

 

Переводы

 

Сказание о погроме 

(перевод с иврита)

Средневековые анонимы (перевод с английского)

 

Из журналов

 

Восточная баллада

Слово/Word

Новый Журнал

Встречи

Побережье

 

С письменного стола

 

Стихи 2008

Стихи 2007

Тайна Авраама

Новые стихи

 

Лев Ленчик. По краю игры, Слово-Word, Нью-Йорк 2000

Х.-Н. Бялик               

(Перевод с иврита)

 

В убитом городе

(Сказание о погроме)

 

Встань и иди в тот город убиенный,

Вбери в себя сквозь пелену зрачков

Дворы опустошенные и стены,

В налипших сгустках крови и мозгов.

Взгляни на переломанные рамы,

Глазницы окон, кучи кирпича -

Как свежие зияющие раны,

Они над тьмой безумия кричат.

Но нет лекарств для них. Нет исцеленья.

Шаги твои замрут над грудой книг,

Святых страниц нетленного тисненья,

Отторженных на гибель и забвенье,

В них труд веков, народа гений в них.

Попробуй стать над этим разрушеньем,

Уйти, укрыться, убежать назад -

Весь мир весны, все запахи цветенья

Запахнут кровью, тленом поразят,

Но сердце не отметит отвращенья.

И сотни тысяч искр, от солнца золотистых,

На сотне тысяч игл разбитого стекла

Запляшут отрешенно и лучисто,

Слепой заряд злорадства затая.

Ведь видел Бог, что делает нечисто:

Убийца точит нож - цветы цветут - весна.

Вон во дворе на куче угловато

Лежит еврей и с ним его собака,

И обезглавил их один топор.

И в их крови совсем не виновато

Пасутся свиньи, чтобы знал пархатый,

Что никогда не смоет свой позор.

Дождь смоет кровь. В его потоке свежем

Кустарник одряхлевший оживет,

Но год пройдет, и все пойдет, как прежде,

И повторится все, как в этот год.

 

Вот на мансарде, стоя в темноте,

Объятый страхом, в тишине ползущим,

Ты видишь их глаза. Они идут к тебе.

И на тебя. Моляще и зовуще.

Они глядят. И страшен этот взор

Из всех углов под куполом разбоя.

Здесь жив еще их плач.

Здесь их нашел топор

И оторвал от боли и от горя.

Как передать безмерный  этот крик

Тупой, бессмысленной их смерти?

Весь ужас унижений и обид,   

Проклятье жизни с вытравленной честью?!

Они молчат. Молчит и тишина.

Кто выдержит ее? - Лишь Бог да небо?

Испей ее. Испей ее до дна.

И захлебнись мучительно и немо.

И потрудись послушать паука,

Свидетеля кровавой этой тризны,

Его рассказ, как горная река,

Прорвет всю оторопь и муку укоризны.

Расскажет он, как перьями живот

Распоротый усердно набивали,

Как корчился и гоготал тот сброд,

Когда гвоздями ноздри раздирали,

Когда бросали всех грудных детей

К соскам уже убитых матерей,

А головы дырявили ломами.

Его рассказ ложится, словно камень.

Сумеешь не сойти теперь с ума?

Здесь был разорван мальчик, и душа его

Зашлась на разорвавшем воздух "ма!.."

Но ты удержишь вопль. И привычно

Зажмешь гортань, где боль всего больней.

И выскочишь за дверь. Там, как обычно,

Струится солнце в золоте лучей.

 

Ты спустишься затем в прохладу погребов,

Где под покровом тьмы, среди вещей и хлама

Честь дочерей народа твоего

Была осквернена блевотой хама.

Была растоптана копытами зверей,

Семь необрезанных над каждой - мало?!

Все дочки - на глазах у матерей,

И на глазах у дочек - мамы.

Своей рукой ты, верно, ощутишь

Кровь на еще мокром покрывале,

Она в тебе живет. Она в тебе стучит.

Ведь случка лошадей была б грязней едва ли.

А рядом, среди хлама и трухи,

В углу, где ступа от мацы стояла,

Их братья и мужья, и женихи

Сквозь щели лишь глядели одичало.

Трясясь глазели из своих углов,

Как билась под оскалом рысаков

Святая нагота любимых женщин,

Как мяли груди им, как запекалась кровь

У самых губ крючками ржавой жести.

Глазели затаясь, не шевелясь -

Как только из орбит глаза не вылезали

И ум не помутился, не погас? -

Твердя молитву, исходя слезами:

- О Господи, владыка, пощади!

Детей своих от скверны огради,

Не допускай, чтоб псы их так терзали!

И вот на Божий свет повыползали

Те, что - о чудо! - сдохнуть не смогли,

И в углях, еле тлеющих в груди,

Зардел костер позора и страданий.

Но жизнь есть жизнь. Еще дымились раны,

Когда войдя толпою в Божий дом,

Они, устав от немоты печали,

Подняли гвалт и спорили о том,

Чисты ли жены их. И можно ли - нельзя ли

После того, что было с ними днем,

Вновь спать под общим одеялом?

И небо не пошло на них обвалом.

Все потекло, как прежде, как бывало,

Пока не разразился новый гром...

Войди туда, где прятались они,

Наследники бесстрашных Маккавеев,

Потомки львов из "Ав Гарахамим"

В дерьме от страха чуть не околели.

По двадцать душ в одном углу сидело,

Дрожало прячась и едва дыша,

И все как есть, одно больное тело

Молилось и сопело, и потело,

Не ведая, в чем держится душа.

Но и за ними смерть повсюду шла,

И настигала, и косила,

И находила их во всех углах,

Ловила, как собак,

И, как мышей, давила.

А на восходе следующего дня

Сын, спасшийся такой ценою,

Над трупом оскопленного отца,

В ладони погрузив овал лица,

Стоял и плакал, словно над собою.

Зачем ты плачешь, человечий сын,

Слезой не потушить в душе пожара.

Зубами скрипни, гневом прорасти,

А нет?! - Растай, как восковой огарок.

 

Смотри - вдали, за городским тем склоном,

Конюшня возле садика стоит,

В ней стая птиц, от крови опьяненных,

Тела убитых рвет и потрошит,

И весело кружит над мертвым домом.

Там, на земле, нежданно ставшей моргом,

Колеса, растопырив пальцы спиц,

Залитые мочой, забрызганные мозгом,

Изломы выперли для будущих убийств.

И катится к закату солнца диск,

И кровь с лучей стекает, как по розгам.

И ты, тихонько отворив ворота,

Войдешь туда. И ужас, и испуг

Прожгут тебя холодным мерзким потом,

Услышишь ты, как стены вопиют

И цепенеют в тишине глубокой.

И под колесами заметишь ненароком,

Как шевелятся части мертвых тел,

И стон ползет по балкам и по блокам -

Последний стон в предвечной немоте,

Прощальный голос боли и упрека.

И Дух любви и скорби изможденно,

Не зная, где найти себе покой,

Парит над каждой стынущей душой

Среди растерзанных и смертью поглощенных

Неведомо зачем, неведомо за что,

Не зная, как кричать и плакать тут еще,

Он крылья простирает, словно руки,

И слезы сами по себе без звука

Безудержно текут и горячо.

И ты, мой сын, рожденный человеком,

Останься здесь, в плену скорбящей тьмы,

И взгляд свой этой скорбью напои,

И сердце с нею повенчай навеки.

А в день, когда твои устанут веки

И душу обмеленье посетит,

Пусть станет для тебя она спасеньем,

Твоим проклятьем, ядом, исцеленьем -

Всем тем, что не имеет выраженья,

Но грудь теснит и пробуждает стыд.

 

Потом еще ты за город пойдешь,

Не видимый никем и одинокий,

Придешь на кладбище.

На кладбище придешь,

В том видя долг особый и высокий.

И станешь над могилами святых,

Над прахом их, над их умолкшим роком,

И молча будешь слушать тишину,

Что я тебе на сердце ниспошлю,

Чтобы смягчить его, освободить от вздохов

И слезы удержать в глазах твоих.

Но сердце что? Как разъяренный бык

Ожесточась, оно смягчиться не захочет.

Вот здесь они, - теперь уж дети ночи, -

Телята неоплаченной резни,

И если плата смерть не опорочит,

То чем, скажи, за смерть их заплатить?

Простите мне, ушедшие до срока,

Ваш Бог - бедняк, но не палач, не зверь,

И если к вам придет за платой кто-то,

Не мешкая в мою стучитесь дверь.

Я отворю ее, чтоб каждый убедился,

Поверил мне, как брату верит брат,

Я нищ совсем, я гол, я разорился

После таких смертей, потерь, утрат.

Я мог бы только сердцем расплатиться,

Но и оно давно уж не мое,

Оно все с вами, пока будет биться,

В земное погружаясь бытие.

Но не ищите в вашей смерти смысла,

Коль в вашей жизни не было его.

Я здесь, в кругу родных могильных плит,

У самого порога вечной ночи.

Так яростен позор. Так скорбь в груди кипит.

Но что больней? И что здесь правомочней?

Свидетель мой, мой соглядатай, сын,

Отправься к соплеменникам своим,

Но не с пустыми к ним иди руками -

Возьми всю горечь, боль мою и стыд

И в их нутро все это опусти,

Как на голову опускают камень.

 

Но прежде, чем покинуть мир могил,

Взгляд напряги еще хоть на мгновенье

И задержи его на стебельках травы.

Пусть нежность их в мое стихотворенье

Войдет, как входит смерть в разлив весны,

Как входят в жизнь разбой и разоренье.

Кто знает, где и как придет прозренье!

Народ твой, что немая горсть травы,

Которую ты вырвал из земли

И бросил вдруг с внезапным изумленьем:

Что вырвать так легко, то нелегко спасти.

Ну а теперь, пожалуй, и иди...

Теперь иди в их жалкие жилища.

Там дикий рев и плач, и стон, и вой

Сплошной волной несутся по погибшим,

Так что земля уходит из-под ног

И волосы встают невольно дыбом.

Но как ни тяжела на сердце глыба,

Они увлечены одной мольбой.

Сердца их - опустевшие пустыни,

В них гнев не зреет, не растет отныне

И семя мести заживо гниет.

Их скорбь уходит в стон. Молитва лжет.

Как будто так и надо для чего-то.

Но для чего? Что проку в этой лжи?

Лишь слезы - их исходы и истоки,

Защитный флер от брани и вражды.

И даже когда каются они

В своем грехопаденьи, то не знают,

Что мелют их больные языки,

На что они в итоге посягают.

Такой позор на весь наш ляжет дом,

На весь наш род, колено за коленом -

Так пусть уж лучше поразит их гром

Или меня - под этим сонным небом.

 

Однако, сын, народ свой не отринь,

Поверь его страданьям - не молитвам.

Когда же кантор голосом, как бритвой,

По нервам вдруг искусно полоснет

И новый вопль под крышей полыхнет,

Победу одержи в неравной битве

Над закипающей в груди твоей слезой.

Я лягу между нею и тобой

И плач твой перекрою, чтобы криком

Не исказить всеобщую беду,

Которая у мира на виду

Еще не раз захватит нас, как пытка.

А эту непролитую слезу

Ты сохрани, чтоб превратить в грозу,

В исток огня бушующего гнева,

И ненависти скрытой, но живой,

Взращенной в нежном сердце, но такой,

Чтоб адом вся дышала, как гиена,

Чтоб сон ты потерял свой и покой,

Пока своею собственной рукой

Не впрыснешь в вены ярость (а не воду)

И не постигнешь, что любовь к народу,

Идущему под нож, не чуя кости,

Не в жалости нуждается, а в злости.

 

Стоят, молчат убогие домишки.

Уж сумерки густеют вдоль равнин,

Уж траурный окончен карантин

И выглянули люди из людишек,

Дрожащие, как нити паутин.

И все еще в подавленности лютой,

Устало, лишь губами шевеля,

Руками шарят в темноте, как будто

Опору в ней находят для себя,

Без искорки надежды в сердце хрупком,

Без лучика в измученных зрачках.

Дымится так фитиль в пустой лампаде,

Так тянет старый конь, уставший за день.

Хоть что-нибудь не тронула б беда!

Чтоб чем-то хоть утешиться, забыться,

Чтоб жить хоть чем-то было иногда!

Но кончен пост. Они идут молиться.

И снова слов божественных орда

Пленяет их внимающие лица.

То ребе, разомкнув беззубый рот,

Вещает, распалясь, светло и сипло,

Талмуд толкует вдоль и поперек

И этим только соль на раны сыплет.

Давно уж Божий глас покинул его рог,

Не греет и набор расхожих истин.

Но все они стоят под градом слов, без мысли,

Зевая слушают, не зная, что их Бог

Оставил им лишь право так вот киснуть,

Что дух их мертв и уж который год

знак смерти на их лицах затаился.

 

Не трогай их сейчас и не кори,

Не сотвори проклятия над мукой,

К чему б ни прикоснулись твои руки -

Там рана свежая пульсирует, горит.

Они, как видно, с нею родились,

Состарились - и так уж примирились

С укорами стыда и тяжестью обид,

Убогие - чтобы на них сердиться,

Отчаявшиеся - чтобы утешить их.

Оставь их, успокоившихся еле,

Едва покроют звезды небосклон,

Они, как воры, расползутся по постелям,

И гниль души стечет в гнетущий сон,

И станет оттого еще больнее,

Еще мрачнее в сердце и кругом.

А завтра, на поруганном рассвете,

Когда глаза смежать уж надоест,

Увидишь, как толпятся люди эти,

Обломки человеческих существ,

Невинные, наивные, как дети,

У царственных хоромов богачей,

У их высоких окон и дверей.

Заполнив площадь, точно муравейник,

Все как один, - и мал, и млад, и стар, -

Раскладывают раны, как товар

Раскладывает бойкий коробейник.

Кто череп перебитый, кто плечо,

Кровоподтеки, вывихи, - еще:

Осиротелость вытянутых губ,

Просящий взгляд, пришибленность, испуг -

Весь арсенал побитого раба.

Платите, богачи и господа!

Что может быть дешевле в мире этом?

И богачи, не выходя к калекам

И раскрываясь только в пол-окна,

Сморкаясь в свои чистые жилеты,

Передают на улицу пакеты,

Высвечивая скорбь свою сполна.

 

О нищие! Теперь вам лишь осталось,

Пока не схлынул деловой угар,

Сходить на кладбище,

Разрыть могил слежалость

И кости всех родных - какая малость! -

Достать и тоже превратить в товар,

Чтоб всякий исступленно ликовал

И ярмарка от смеха надрывалась.

А после на пустынном перекрестке,

Оставшись лишь с собой наедине,

Вы вытащите руки из лохмотьев,

Протяните их вверх навстречу солнцу

И захлебнетесь плачем по себе.

И страждущая песнь

В многоголосье хриплом

Взлетит, взывая к милости чужой.

Так стойте ж так

Под этим вечным всхлипом

С протянутой рукой.

С протянутой рукой...

 

Ну что еще, мой друг, сын человека.

Бежать в пустыню - вот он, выход твой,

И чашу бед, всю эту боль и ветошь

Взвалить на плечи и тащить с собой,

И там всю душу разодрать о камень

И гнев бессилья ею напоить,

И видеть, как звезда в ущелье канет

И вихрь песков все это поглотит.

 

                               Пржевальск, 1976 г.

 

К началу страницы