Поэзия I Проза I Публицистика I Литературная критика

Лаконизмы I Книги I Отзывы I Интервью

Стихи Ленчика на РифмеРу

на главную

 

Баннеры для обмена

Стихи

 

Природы мастерская

Рождение танца

Домик, взятый напрокат

Снимки памяти

Еврейская тема

Эха звон

Скажите Каину...

Парад закончился

По краю игры

В капкане равновесия  

(венок сонетов)

 

Переводы

 

Сказание о погроме 

(перевод с иврита)

Средневековые анонимы (перевод с английского)

 

Из журналов

 

Восточная баллада

Слово/Word

Новый Журнал

Встречи

Побережье

 

С письменного стола

 

Стихи 2008

Стихи 2007

Тайна Авраама

Новые стихи

 

Лев Ленчик. По краю игры, Слово-Word, Нью-Йорк 2000

Рождение танца                   

 

                                  З.  Ф.

Глазами газели

глядели два белых крыла,

два спелых румянца

играли на нежных ланитах -

зима то, конечно,

фантазии жар намела

и неба свинец,

как крупу,

пропустила сквозь сито.

 

Зима и пасьянс,

и метафоры смутный наплыв,

едва различимые звуки

свечи и  сознанья -

то ветер, конечно,

который и смел, и пуглив,

скользнул и оставил

на струнах

одно колебанье.

 

И вышел мотив,

как щенок из мохнатого сна,

из снежной крупы

и свечи, и щенка, и пасьянса -

струна то, конечно,

прильнула к руке, как весна,

и с краешка пальца

взметнулось

кружение вальса.

 

* * *

 

Вновь витийствует кантата,

снова мята, снова хмель,

снова легкостью чревата

колких чисел карусель.

 

Та же цифра - полдень, полночь,

два лица - одна душа,

льется август, трели полон,

из апрельского ковша.

 

Льется август, словно клавиш

несмолкаемый поток, -

то омоет, то окатит,

то насквозь прошьет, как ток.

 

То на радостях всевластья

разомкнет внезапно даль -

и мелькнут твои запястья,

уходя по кисть в рояль.

 

И приблизится, внимая,

в строгой гамме укоризн

сердце пылкое, как пламя,

и безбрежное, как жизнь.

 

* * *

 

Не зал та комната, а зала

была. Раздевшись догола,

под пенье пенистых бокалов

ты, подбоченясь, поплыла.

 

Как будто там, в пещерном детстве,

когда душа еще светла,

в тебе проснулась эта дерзость,

инстинкт природы и тепла.

 

И весь каркас цивилизаций,

как детский домик на песке,

был смят в тобою снятом платье

и шелка фиговом листке.

 

Застыла зала, стихли трубы,

скользнул разлад в рядах родства.

Ты не звала, но зов твой грубый

вздымал все глуби естества.

 

* * *

 

Предсказывали к вечеру,

а в полдень тут как тут,

дыша беспечной вечностью,

он стал спускаться вдруг.

 

Пошел кругами плотными,

весь мир согнув в дугу,

пошел валиться хлопьями,

наяривать пургу.

 

Из явной невесомости,

порханья лепестка

лепилась плоть огромности,

безмерна и веска.

 

Лепились мысли беглые,

то пляс плели, то сон,

кружились дали белые,

зима и небосклон.

 

И взглядом огорошенным

ловил я - нем и гол -

метелью запорошенный

непрошеный глагол.

 

Прийти, верстать-наверчивать,

кружить, пьянить, взвивать,

то радостью просвечивать,

то грустью прошивать.

 

* * *

 

Ну скажи, разве можно скрипеть, как телега,

и тяжелые мысли ворочать с утра,

когда белые хлопья желанного снега

одурманили негой пространство двора?

 

И несутся, резвясь, в молодом переплясе

(закадычного братства сверкающий щит!),

словно жизнь на весах, словно счастье на трассе,

словно прочерк ожога от пят до ланит.

 

Словно стражник небесный, блюститель закона,

проморгал с недосыпу злодейку-судьбу -

и рванулась лавина, щедра и ядрена,

расщепляясь, кружась и искрясь на ходу.

 

Все притихло вокруг, сторонясь, оттесняясь -

только ткань кружевная для вольных потех,

только дух трепетал и душа прояснялась,

и Земля, словно барыня, куталась в мех.

 

* * *

                                                К. К.

 

С высоты небоскреба

город весь и разорван, и скучен,

камень, камень, стекло и железо,

и нити дорог,

с высоты небоскреба

только взгляд,

только крыши и тучи,

только дух и душа -

пожелтевших страниц эпилог.

 

Где-то там в низине

меж локтей расторопного люда,

в этой каменной бездне одна -

ни плеча

ни тепла,

знаю я, знаю я,

что тебе очень зябко и худо,  

что в тенетах твоих

только муза легка и светла.

 

Положись на нее,

озарись ее светом и далью,

прикоснись к ее терпким устам,

как к гармошке губной,

я ведь тоже не жнец,

не борец с мировою печалью,

и колодец небес

с той же мукой

кружит надо мной.

 

* * *

 

            Я смотрела концерт Горовца из Москвы

            и думала, что он похож на шахматиста...

                                                  (Из разговоров)

 

Он мог бы встать,

пройтись вокруг рояля,

взглянуть на звук и рассчитать ходы,

но музыка... Чтоб музыка звучала,

ее кормить приходится с руки.

 

И вот едва

прильнувши шерсткой белой

к его руке, - особое родство, -

она взметнулась - мураши по телу!

И речь сбылась - и стала естеством!

 

А он, чудак,

ваятель чистых звуков,

невозмутимый лекарь-либерал,

вникал в нее своим огромным ухом

и пальцами, дивясь, перебирал.

 

Могучий лоб,

глаза - в распах, навыкат,

мудрец, факир, мальчишка, старикан,

как будто сам из тех же звуков выткан,

из тех же звуков будто изваян.

 

Он кожей знал,

дрожанием рояля,

как ломок под ногой весенний бор.

Но он играл. И музыка звучала.

И зал вставал чертям наперекор.

 

* * *

                                                           

О гнезде помышляла, наверное, с детства:

даже птица - и та не живет без гнезда,

все в порядке с гнездом, только некуда деться

в час, когда над гнездом проплывает звезда.

 

В час когда, в час когда (крайне редко, но все же)

облака набегут, воспарит стрекоза

и посмотрит в глаза, обернувшись, прохожий -

и толкнется в груди что-то, как егоза.

 

Не мечта, а молекула леса и всплеска,

карнавал - за углом, на углу - карантин,

надо кухню прибрать и отдаться, в отместку,

половодью зеркал и покою гардин.

 

* * *

                                                Ш. К.

 

Принеслась на свадьбу самозванкой,

дом на мужа бросив и детей,

в скуке дней видения беглянки

как спасенье приходили к ней.

 

За столом с тоской еще глядела:

все-таки покинула семью,

но уже росло и пело тело,

знало: будет час - и быть огню.

 

Вот и он - внезапный голос меди,

столь покорно чаемый с утра -

и взошла на трон огня не леди,

а праматерь - прямо из ребра.

 

Юная, не тронутая знаньем,

дикая, не внявшая стыду,

танцевала, словно на закланье

отдавалась Богу самому.

 

Словно кто-то резал пуповину

или жадным ртом перегрызал,

танец боли сладостной лавиной

до последней жилки пронизал.

 

И в захвате счастья, плоти, муки

вновь и вновь творила, не тая,

прелюбодеяние со звуком,

с музыкой глубин и забытья.

 

Никаким аршином не измерить -

так летит с обрыва твердь воды,

так справляет мессу чрево зверя,

так свирепый ветер гнет дубы.

 

Что же в нем, в запале наших клеток,

будь они из глины ли - ребра,

из пучины мрака или света,

что и зла сильнее, и добра?

 

Слушая Бродского

 

Сократовский лоб? - Ну положим.

Картавость, домашность? - Ну что ж.

Из пядей семи пусть он сложен,

и в Божий чертог даже вхож,

 

он все же из той же рогожи,

из тех же кровинок и жил -

зачатья закон непреложен,

хоть, может, и не приложим

 

к той тайне, глухой и расхожей,

похожей на то, как из тьмы,

из слизи, скользящей под кожей,

рождается бег кутерьмы,

 

назвавшейся жизнью и светом,

и мраком подчас, и судьбой -

и жертва, и плаха поэта

сермяжный ее разнобой,

 

как зверь, он сражен и стреножен,

как дева, раздет и распят,

растяпою-рифмой пригожей

прошит от макушек до пят,

 

чтоб после, сорвавшись с петельки,

затеять ночной хоровод,

того рифмоплета - с постельки

и без переплета - в расход.

 

Двоится субстанция чуда,

от Будды слоится Декарт -

все ясно, но только покуда

Сократ тот, и крут, и картав,

 

не смял тебя вихрем и ливнем,

каскадом октав и оков,

изломом классических линий

в космической пыли веков.

 

* * *

 

Мамы нет,

и родить меня заново некому

так что, видно, останусь и впредь я

в томленье пустом,

и тебя беспокоить не стану,

ни бурей, ни нежностью,

и огнем - не дерзну,

хоть и дело, возможно, не в том.

 

Просто снег на земле,

и деревьями даль разрисована,

просто небо беременно снова -

и снегу опять

шелестеть и кружиться, и падать

светло и раскованно,

и костер неземной

вновь зачем-то во мне затевать.

 

Знаю он ни к чему,

коли рифме дорога заказана,

коли все невпопад и не в счет,

и, конечно, не в лад.

Просто снег на земле,

и душа к нему странно привязана,

просто краски зимы

что-то снова со мною творят.

 

* * *

 

Шагалу не до правды, не до лжи,

ему сам Бог нас выдал на поруки.

Ах закружи, Шагал, нас! Закружи!

Ах разложи на краски и на звуки!

 

Художник стар, как мир и ремесло,

приходят с ним все что, зачем, откуда,

берет он в руки кисть или перо -

и в них самих уже зародыш чуда.

 

Покорность матерьяла и труда,

щепотка соли, щедрость властелина,

кружатся смех и грех, и ерунда,

кружится жизнь и пишется картина.

 

Печальный мальчик, скрипка на трубе,

чиновный козлик в роли Арлекина,

петух-любовник с веником в руке

и хвост метлой над спящей Коломбиной.

 

Хозяйский взгляд и прост, и величав,

зрачок души певуч и скособочен,

но в них кружат начала всех начал:

тепло и грусть, и мудрость многоточий.

 

Ну что ему до правды или лжи?

Что проку в их казарменной закваске?

Ах закружи, Шагал, нас! Закружи!

Ах разложи на звуки и на краски!

 

* * *

 

Отпустить бы мне длинную бороду,

никогда не носил бороды,

и пойти по родимому городу,

без жилья, без еды, без воды.

 

Постоять на углах попрошайкою

с балалайкой навзрыд или без

и с какой-нибудь брошенной шавкою

разделить подаянье небес.

 

Породниться с безумною нищенкой

в одеяле, спадающем с плеч,

слушать голос ее, чуть напыщенный,

чуть смешную и нервную речь.

 

Покружить над помойной воронкою,

подобрать почти целый орех

и разгрызть в нем ту стеночку тонкую,

что тебя отделяет от всех.

            К началу страницы