Поэзия I Проза I Публицистика I Литературная критика

Лаконизмы I Книги I Отзывы I Интервью

Стихи Ленчика на РифмеРу

на главную

 

Баннеры для обмена

Стихи

 

Природы мастерская

Рождение танца

Домик, взятый напрокат

Снимки памяти

Еврейская тема

Эха звон

Скажите Каину...

Парад закончился

По краю игры

В капкане равновесия  

(венок сонетов)

 

Переводы

 

Сказание о погроме 

(перевод с иврита)

Средневековые анонимы (перевод с английского)

 

Из журналов

 

Восточная баллада

Слово/Word

Новый Журнал

Встречи

Побережье

 

С письменного стола

 

Стихи 2008

Стихи 2007

Тайна Авраама

Новые стихи

 

Лев Ленчик. По краю игры, Слово-Word, Нью-Йорк 2000

Снимки памяти             

 

* * *

 

На старинной фотографии

молодая моя бабушка:

гордый стан, графини грация,

платье черное до пят

ниспадает вниз кулонами,

модный зонтик, шляпка, локоны

и рука по локоть в сотканном

белом кружеве наяд.

 

А на снимке моей памяти

гордый стан, в дугу изогнутый,

в дранном выгоревшем платьице,

на горбу сатина клин,

руки в жилах в вечных хлопотах,

пыль седин на ветхих локонах

и лицо по шею в сотканном

мелком кружеве морщин.

 

Стала голью, стала ведьмою

моя бабушка до времени,

чтоб семью спасти от голода,

от безмерной нищеты,

лишь глаза на снимке памяти

сохранились в прежней кротости

и душа по корень соткана

из тепла и доброты.

 

* * *

 

Я  помню голод в самом раннем детстве,

в послевоенном зареве утрат.

Я бегал по зареванной Одессе

в изодранных до ягодиц трусах.

 

Успенский переулок, Преображенка,

развалка, церковь, скверик за углом,

Валек и Тюля, Яшка, Яковенко

и дядя Мить с простреленным ребром.

 

Мы воровали мелкие предметы:

мороженое, вафли, пирожки.

Бычки стреляли, делали кастеты

и киные* меняли на ножи.

 

В развалинах, на камнях, как на тронах,

рассаживались вкруг плечом к плечу

и залихватски - свято и бездомно -

выкуривали строго по бычку.

 

А дядя Мить, серьезный и отважный,

отяжелев изрядно от четка,

клял в бога-душу-мать наш мир продажный

и заодно предателей в Цэка.

 

Мы слушали его с большим вниманьем,

охотно посылая все к чертям,

и рисовая каша, верх мечтаний,

наградой нам была по четвергам.

 

Ее нам Зинка рыжая таскала,

работая в больнице по ночам.

Мы выли вслух, когда она попалась,

двенадцать лет за кашу схлопотав.

 

Так мы росли - сурово, бесталанно,

весь мир в руке - хоть обойди пешком:

шестнадцатая станция Фонтана,

Аркадия, Отрада, Лонжерон.

 

Весь мир в руке, и дважды два - четыре,

веселый бег конвульсий и невзгод.

Жила Одесса, уши растопырив

и слушая Утесова взахлеб.

__________________

* Обрезки кинопленки

 

* * *

 

Порой сижу - в дремотность выпадаю,

оставив глаз на краешке листа,

и все, что знаю я и что не знаю,

пред ним кружит, как палая листва.

 

Какой-то двор среди другого хлама,

колонка с краном довоенных лет,

в ней нет воды, но сгорбленная мама

пытается набрать того, что нет.

 

Она качает, навалясь всем телом,

зажав двумя руками рукоять,

то вниз, то вверх - но крану нету дела,

в нем нет воды - и нечего качать.

 

И вдруг пошла, точнее, - просочилась,

но не в ведро, а вдоль колонки той -

и мать, без сил, надеждой засветилась,

что вот теперь спасет меня водой.

 

А я в бреду тогда и в скарлатине

лежал пластом, весь жаром исходя,

тогда не мог я видеть той картины,

она пришла ко мне уж погодя.

 

Так много лет с поры той пролетело,

да и воды изрядно натекло,

но не избыть мне год тот, горб и тело,

и свет надежды, хрупкой, как стекло.

 

Вода змеей сползала по колонке,

старалась мать, сгибаясь в три беды,

вода стекала под ноги - к воронке,

ведро сухим стояло - без воды.

   

Длинные тени заката              

 

Добрая тетка лежала годами в постели,

смерти просила, но смерть ее все не брала,

в смежной квартире соседи ругались и пели,

шумная улица тоже вконец извела.

 

Все ей мешало. Подушка давила на темя,

простынь сползала, провис ненавистный матрас,

что-то сиделка не то говорила все время,

с зятя ее не спуская бессовестных глаз.

 

Мысли о зяте, - о Господи, что за скотина! -

мысли о зяте срослись с ней, как пламя и дым,

не было дня, чтоб не плакала тетка о сыне,

напрочь забыв, как при жизни скандалила с ним.

 

Годы толпились в ее неумолчных потемках,

лица витали в ее потускневших глазах,

тоже когда-то смеялась свободно и звонко,

трудно представить, труднее еще - рассказать.

 

Тоже когда-то была молодой и красивой

и до зари обжигала с любимым уста,

дальше - война и разруха, конечно. И силы

все растрясла на дорогах звезды и креста.

 

Вдовья судьба - добывала сама все до нитки,

все как положено - горя хлебнула сполна,

горе-то только и было, пожалуй, в избытке,

счастья же, в общем, как видно, была лишена.

 

Образы прошлого, тусклое солнце Нью-Йорка,

стены в картинах, и внук - знаменитый хирург,

очень гордилась, растила... Но горько, но горько

знать, что и он уже вне ее плачей и мук.

 

Словно вчера это было: кастрюли, пеленки,

с фото глядит на нее молодой господин,

в толстых очках и с бородкой, изящной и тонкой,

в люди унесся - и все унеслось вместе с ним.

 

Жизнь, как свеча, - прогорит и забыли, как звали,

жизнь, как свеча - все плотнее и круче нагар.

Только ее еще черти к себе не позвали!

Только ее еще Бог никуда не забрал!

 

Тусклое солнце Нью-Йорка легло за домами,

тяжек и длителен летний ленивый закат,

сердце давило, подушка слежалась, как камень,

русская речь за окном все срывалась на мат.

 

* * *

 

Как ночь бестолкова:

ни спать, ни работать!

Проснулся внезапно в поту и испуге,

взглянул на часы - половина второго,

во сне заворочалось тело подруги.

 

И мысли, как стаи

стервятников, тут же

по плечи вошли в черепную коробку,

и пес у соседей зачем-то залаял,

и наш заскулил неохотно и кротко.

 

И выйдя на кухню,

в окне сквозь деревья

увидел я верную скорую помощь,

мужчину в военной распахнутой куртке

и сталинский ус, рассекающий полночь.

 

В открывшейся щели

ночного пространства

поплыли кварталы безлюдной столицы,

и в каждой квартире из теплых постелей

людей поднимали суровые лица.

 

Людей поднимали,

людей уводили

идейные лица с домашним усердьем,

а где-то безлюдные грозные дали

по ним иссыхали и выли медведем.

 

На жизни несладкой,

увесистых книгах

на дно опускались высоких понятий,

и все этажи человеческой кладки

насквозь протыкали глазами распятий.

 

И знали, как надо,

и знали, как верно,

как будто в ноль три позвонить с автомата -

и скорая помощь, пожалуйста, рядом

с сестрой конопатой, с очкариком-братом.

 

Таится возможность

в ночи, а не выбор,

больной несомненно на грани двоякой,

но утро приходит всегда непреложно,

и так же, наверное, лает собака.

 

* * *

 

Было солнечно, стекла потели,

бил озноб, несмотря на тепло,

мы сидели на мятой постели,

хоронясь с головами в пальто.

 

И дыханьем касаясь друг друга,

воспаряли, дрожа, к небесам,

оставляя вчерашнюю ругань

прогоревшим вчерашним устам.

 

И камина веселые блики,

отражаясь на голой стене,

словно тени распутниц великих,

нашу дрожь разделяли вполне.

 

Наяву ли, во сне ли случилось,

иль на белом коне принесло:

было солнечно, печка топилась,

бил озноб, несмотря на тепло.

 

* * *

 

Февральским вечером морозным

я шел, выгуливая пса,

покой и тишь, и небо в звездах,

и в грозном таинстве леса.

 

И снег блестел слежалой коркой

пригорками по сторонам,

и пес, в него уткнувшись мордой,

все нюхал что-то здесь и там.

 

Я наблюдал его движенья

и мыслью вялой отмечал,

как недоступно нам творенье

простейших жизненных начал:

 

Заботы пса, дыханье леса,

холодность неба, свет звезды,

волненья ангелов и бесов

в едва намеченной груди.

 

А между тем, на серой ленте

дороги - только подошли -

как будто кто-то крепкой плетью

хватил по мякоти души.

 

То свастика из белой краски

была впечатана в асфальт,

и тленный дух усатой маски

витал над нею, словно скальп.

 

Не долго думая, конечно,

мой пес, красивый и большой,

задрав слегка одну конечность,

побрызгал их святой мочой.

 

Соблазн последовать примеру

родного пса давил всерьез,

но отвлекала мысль не в меру

о смысле жизни, леса, звезд.

 

* * *

                                                     Т. Ш.

 

Судьба ковыляла, плененная рокотом

и хмелем земной маяты,

я встретил тебя в окружении ропота,

в трескучих тисках немоты.

 

Мятежник, крикун и педант по призванию,

а ты первоклассница всласть,

во всю отдавала себя узнаванию

на голос, на краску, на масть.

 

И я узнавал в тебе детство бездомное

и драк безоглядных красу:

почти что блатное и вдоволь голодное,

росло, ковыряясь в носу.

 

Сейчас нам-то что! И носы вроде в целости,

и росчерк пера и бровей,

и если не первой нам кажутся спелости,

то все же единых кровей.

 

Единого клекота клапаны где-то там

(внизу, под сорочкою - что ль?),

как рифма - два звука с единою метою -

небесных слияний пароль.

   

Качается лист, золотистый под влагою,

не маятник, а ворожит,

приди, оборви его писк и с отвагою

другой эпилог подскажи.

 

* * *

 

Бегут, бегут года

за тридевять земель -

туда и никогда уже оттуда.

 

Я знаю - там и мне

постелена постель,

но я еще не тороплюсь покуда.

 

* * *

 

Прихотливо, случайно и живо

преподносит нам память порой

заметенный судьбой суетливой

позабытого прошлого слой.

 

Был я грузчиком после занятий,

удлиняя стипендии длань,

рос живот у тебя, словно спятил,

никакую не жалуя ткань.

 

Будни шли, сарафаны трещали,

и однажды заметили мы,

что все женщины в городе стали

выше носа носить животы.

 

Ну буквально, куда ни посмотришь

(солидарность ли в деле таком?),

стало первой заботою модниц

украшать свой наряд животом.

 

Животы, животов, животами -

словно поле гигантских цветов

колосилось и спело пред нами

в ожиданье двуногих плодов.

 

Вместо радости, чувство досады

поселилось во мне, как на грех:

пополненье Господнего сада

оказалось доступным для всех.

         К началу страницы