Поэзия I Проза I Публицистика I Литературная критика

Лаконизмы I Книги I Отзывы I Интервью

Стихи Ленчика на РифмеРу

на главную

 

Баннеры для обмена

Стихи

 

Природы мастерская

Рождение танца

Домик, взятый напрокат

Снимки памяти

Еврейская тема

Эха звон

Скажите Каину...

Парад закончился

По краю игры

В капкане равновесия  

(венок сонетов)

 

Переводы

 

Сказание о погроме 

(перевод с иврита)

Средневековые анонимы (перевод с английского)

 

Из журналов

 

Восточная баллада

Слово/Word

Новый Журнал

Встречи

Побережье

 

С письменного стола

 

Стихи 2008

Стихи 2007

Тайна Авраама

Новые стихи

 

Лев Ленчик. По краю игры, Слово-Word, Нью-Йорк 2000

Еврейская тема 

 

Как будто добавка и звука, и краски

к любому реченью, картине, перу,

еврейская тема - загвоздка, закваска,

завязка души и свечи на ветру,

 

И соли, и перца, и криков напрасных,

и шутки, почти со слезой наравне,

на белом - белее,

на черном - чернее,

на боли - больнее и круче вдвойне.

 

Еврейская тема - причин подоплека,

ужимка, ухмылка, увертка, скандал.

Куда нам деваться, коль Бог наш, невроко,

еще двух Богов ненароком создал?

 

Три четверти мира - еврейская тема

и в вере, и в звере - во тьме и в огне:

на белом - белее,

на черном - чернее,

на боли - больнее и круче вдвойне.

 

* * *

 

Ведь все начиналось

с какой-то песчинки,

с какой-то молекулы,

льдинки,

луча,

не знала различий

ни в роде, ни в виде

та самая первая

наша душа.

 

Христианский завет

сотворен был евреем,

египетский принц

(и, возможно, - араб)

принес иудеям

и тору, и веру,

и все, с чем мы строим

и душу, и град.

 

О люд шебутной,

перед новым насильем

назад оглянись

сквозь сплетенье креста,

вглядись, как скорбит

Богоматерь Мария -

еврейка, что нам

подарила Христа!

 

Но в буйном беспамятстве

прет эпопея,

и прыгают буквы,

срываясь с листа:

араб никогда

не признает еврея,

еврей никогда

не признает Христа.

 

...Пускай не о том

ты тогда горевала,

и площадь кричала

пускай не о том -

мы только модели

вселенского шквала,

не надо сначала:

опять переврем.

 

* * *

 

Стаканы, стаканы, стаканы -

родимых напевов ключи,

мы водку глушили стаканами,

к вершинам стаканами шли.

 

О что за весомое слово

(сплетенье потерь и удач)!

Великой державы основа -

партиец, стакан и стукач.

 

- Мы дети стаканьего рая,

стаканьей семьи алкаши, -

сказал мне, стакан поднимая,

мой друг в барнаульской глуши.

 

- Ты думаешь, кто ты? - спросил он,

когда мы пошли по второй, -

по-русски сказать, то еврей ты,

еврей ты, но с русской душой.

 

Под лестью наигранной млея,

пьянел я, добрея и злясь,

как брат, обнимал я Андрея,

еврейством тем русским гордясь.

 

Пурга за окном разыгралась,

знать, тоже хмельная была,

стаканья страна кувыркалась,

бурлила, блевала, блюла.

 

Полвека легло между нами,

распила земного разлет -

та боль, что томилась в стакане,

теперь раздирает мне рот.

 

Кричу я (зовите хоть сукой!),

предатель, изменник, изгой:

- Как вытравить мне эту русскость,

еврею, но с русской душой?

 

И все... И душа опадает,

гляжу в пустоту, как чурбан,

лишь тихо к губам припадает

задумчивой гранью стакан.

 

А там, из Сибири далекой

Андрей, заметенный пургой,

моргнет мне: алеха ты, Левка,

не лучше ль еще по одной!

 

* * *

 

Еврей, еврей - всегда местечко,

всегда скандал, всегда квартал.

 

Летят любовники над речкой,

как их Шагал нарисовал.

 

И нету дня, и нету ночи,

летят за счастьем, за кордон.

 

Еврей, еврей - ну что он хочет?

Ну что там делается в нем?

 

* * *

              Рада Вам сообщить, что я верующая,

              православная в третьем поколении...

              Я предпочла бы славянские языки (преподавать)

              но меня там бы совсем съели с моей жидовской

              рожей.   

                           (Из писем Н. Мандельштам)

 

Спи, христианка в третьем поколенье,

спи с жидовской рожей и крестом.

Что за счастье чахнуть на коленях

пред твоим дымящимся костром!

 

Спи, старуха с ястребиным клювом,

сморщенная, ссохшаяся жердь,

наконец, и ты познала кувыд*,

отлетев в заоблачную твердь.

 

Наконец, и ты познала кувыд,

обратясь в бессмертие свое,

обратив в перо уста и губы,

ты вернула быту бытие.

 

Пусть тебе приснится под каштаном

музы дословесная пора,

когда брали всех, но с Мандельштамом

вы еще курили до утра.

 

И Кура курилась под Тифлисом,

в разговор все ввязывался Дант,

Эривань, руно и кипарисы,

Коктебель, Колхида, музыкант -

 

Ваш сосед, старик, еврей, бродяга

Сердцевич - чего там - все равно...

Помнишь ту пленительную влагу,

в кружках кахетинское вино?

 

Ну, а тень державного Сучана

шла уже за вами по пятам.

Увези, дурища, Мандельштама!

Все сожги! Отдай все за пятак!

 

Что в них, в этих шорохах и звуках,

в этой бездревесности листа?

Мир не сдох! Жирел себе на муках,

даже под распятием Христа!

 

Ах жена, Надежда, Саломея,

вкус соломы сладок и зернист -

кто тебя судить теперь посмеет,

в третьем поколенье кантонист?

 

Здесь, во тьме, где глухота паучья,

где провал сильнее наших сил,

ты несла природы полнозвучье

так, что голос крови отступил.

 

Нет, не жребий - даль и ныне мглиста,

с крыльев отрясает воду гусь.

Спи спокойно, внучка кантониста!

Да не позабудет тебя Русь!

___________

*Признание, уважение (евр.)

 

* * *

 

Над третьим рейхом музыка звучала,

над третьим рейхом музыка плыла,

и плоть ее народная крепчала,

ликуя, пламенея и пыля.

 

В руках упорных спорилась работа,

в умах покорных вызревал металл,

в одном строю заботой на заботу

друг другу каждый дружно отвечал.

 

Я вижу их, уверенных и сильных,

с детишками святой голубизны,

в пивных парах и снах любвеобильных,

невольников добра и новизны.

 

Я вижу их, и тихих, и речистых,

то с чижиком, то с пыжиком в глазах -

им Рейн внимал, сверкая, как монисто,

с афиш мясисто улыбался Бах.

 

Хоральный гимн под сводами отчизны,

парад и пляска, свадьбы при свечах,

мы рождены, чтоб сказку сделать жизнью,

чтоб жизнь нести на собственных плечах...

 

Великий дух, арийства гордый гений,

взошел, как хлеб в ухоженной печи,

росли огни, вальсировали гены -

ключи души и мужества ключи.

 

Ничто еще беды не предвещало,

лишь музыкой был воздух напоен,

лишь в соснах трепетало то начало,

что после все же стало тем концом.

 

О музыка, ну что же я затеял

судить тебя, рассудку вопреки?

Но кто еще, скажи мне, так умеет

держать нас пресвятейше за грудки?

 

Какой еще, скажи, сравнится фюрер

с твоим уменьем - о бескровность пил! -

будить в нас эту кровь безумных фурий

и плоть, и дух по-своему лепить?..

 

Под третьим рейхом догнивают кости,

но музыка... Но музыка звучит.

Она добра. Она не помнит злости.

Лишь пепел почему-то все стучит.

 

* * *

 

- Холокост, холокост! Надоело, пожалуй, -

всё евреи, евреи. Ну было - и что ж?

Сколько можно давить на всемирную жалость

и лелеять в груди этот чертовый нож!

 

- Что ответить тебе? Ты расстроен немного

и застенчив не в меру, и крайне смущен,

ну, конечно, приятней и легче дорога,

где по моде и лепет, и трепет времен.

 

Ты включен в большинство или просто допущен

к величавому трону побед и литавр,

под которым ты чуть укрупнен и улучшен,

позабыв, что ты все же немного картав.

 

Ну да Бог тебе в помощь! Я сна не порушу,

но не будь так ничтожно и странно раним -

ты такой холокост напустил себе в душу,

что Освенцим бледнеет порой перед ним.

 

* * *

 

Не хочется верить, что где-то когда-то

мой предок, едва научившись ходить,

Всевышнего волю узрев в бородатом,

преступным почел свою бороду брить.

 

Не хочется верить, что с тем же уменьем

анафеме предал он кисть и резец,

уверовав прочно, что прав на творенье

не дал никому Всемогущий Отец.

 

Не хочется верить, что отдых субботний

в повинность суровую он превратил,

что грозно и гневно причислил к работе

все то, без чего всякий отдых не мил.

 

Не хочется верить, что пищу земную

запретами строгими он обложил

и в бурном радении землю родную

на две половинки, восстав, разломил.

 

А после и их потерял, очищаясь

и лоб разбивая о Божий чертог,

его изучая, в него углубляясь,

да так, что однажды и вылезть не смог.

 

Две тысячи лет хороня в этой яме

надменно и свято могучий свой ум,

предстал перед миром безумцем упрямым,

под черным сукном, волосат и угрюм.

 

Всемирно презренный и всюду гонимый,

в дыму от коптилок и пепла могил,

вовсю изводил на запреты и гимны

он горы бумаги и реки чернил.

 

Доколе, доколе мне этим гордиться?

От злых языков отбиваться и знать,

что страшен тот Бог, пред которым рядиться

важней, чем учиться свободно дышать.

 

Не хочется верить, что мой соплеменник,

познав на себе эти спазмы тайком,

запрет на дыханье отнюдь не отменит.

Не хочется верить. Да дело ли в том?

 

* * *

 

Если иудей – собрание идей,

я, наверняка, – не иудей.

 

Мне не потянуть любовь к собраниям,

знания вручающим, как звания,

званием врачующим, как клизмою,

знаменем взвиваясь над отчизною,

оттиском великого наследия

стоп четвероногого усердия

в качестве наглядного пособия

по очистке душ и их подобия.

Рвутся к ним умы и лбы упорные,

фобские и фильские, и сборные.

 

При такой дороговизне на идеи

мне с лихвой на жизнь хватает быть евреем.

 

* * *

 

Саррой прабабушку Пушкина звали,

прадеда звали Абрамом -

гением русским поэта признали

даже под сводами храма.

 

Память, наверное, тоже не дура,

знает и выбор, и верность -

все же ирония сей партитуры

в русском оркестре безмерна.

 

Солнце России и гордость России,

туз козырной патриота,

русского слова - и слава, и сила,

а вот кровей - ни на йоту.

 

Впрочем, не раз хохоток вызывала

строгая русская драма,

Саррой прабабушку Пушкина звали,

прадеда звали Абрамом.

 

К началу страницы