Поэзия I Проза I Публицистика I Литературная критика

Лаконизмы I Книги I Отзывы I Интервью

Стихи Ленчика на РифмеРу

на главную

 

Баннеры для обмена

Стихи

 

Природы мастерская

Рождение танца

Домик, взятый напрокат

Снимки памяти

Еврейская тема

Эха звон

Скажите Каину...

Парад закончился

По краю игры

В капкане равновесия  

(венок сонетов)

 

Переводы

 

Сказание о погроме 

(перевод с иврита)

Средневековые анонимы (перевод с английского)

 

Из журналов

 

Восточная баллада

Слово/Word

Новый Журнал

Встречи

Побережье

 

С письменного стола

 

Стихи 2008

Стихи 2007

Тайна Авраама

Новые стихи

 

Лев Ленчик. По краю игры, Слово-Word, Нью-Йорк 2000

Скажите Каину...           

 

* * *

 

- Господа, скажите Каину,

люди, дамы, господа!..

Товарняк трясет отчаянно

и несет невесть куда.

 

Сквозь века, ветра и наледи,

до краев набит людьми,

товарняк в рубцах и ссадинах

мчит, всем отданный взаймы.

 

Долг похерив, на заклание

гоним мы его взамен,

стынет в нем мольба о Каине,

не вставая век с колен.

 

- Ева - я. Скажите Каину,

если встретите его...

Люди в прорву будто канули

и не слышат ничего.

 

В них самих свои окалины,

ветра шум да стук колес,

что им, бедным, знать о Каине,

что до Евиных им слез!

 

Не адамово, а адово

ноет в ней одно ребро:

- Господа, скажите Каину,

господа, скажите Каину,

господа, скажите Каину,

если встретите его...

 

* * *

 

Две куклы болтались в Эдемском саду

под оком отца-кукловода,  

на солнце резвились и были в ладу

с собой и своею природой.

 

Одну - человеком слепил кукловод,

другую - женой человека,

но строгий запрет наложил он на плод

сердечных познаний при этом.

 

На счастье, в Эдемском саду жил и змей,

невзрачней всех тварей на свете,

он встретил жену человека и ей

открыл, как рождаются дети.

 

С открытием этим открылись глаза

у кукол Эдемского сада,

им вдруг захотелось того, что нельзя

и даже того, что не надо.

 

И стали они ненароком людьми

в полнейшем значении слова:

с пожаром и хмелем, и тьмою в груди,

с богатством духовного зова.

 

От них и пошел человеческий род,

и век покатился за веком.

На троне творца все сидит кукловод,

а змей не вылазит из зэков.

 

* * *

 

Адамов акт познания добра

и зла в их неделимой сути

предвосхищен был пламенем ребра -

метафоры бушующей в нас мути.

 

Адам был осужден самим Творцом,

его создавшим с легкостью факира,

мол, ты бессмертен, да - пока юнцом

слепым согласен быть и к тайнам мира

 

Не смеешь прикасаться. Жизнь в раю -

не малая ведь плата за твою

(Творец не дал ее ему!) покорность.

 

Кого ж судить? Кому держать ответ

за то, что он нарушил тот запрет,

почтив ума природную проворность?

 

* * *

 

Как излюбили высмеивать тех,

кто звал беречь и жалеть нашу старину...

 

Не может осуществляться бесконечный,

безграничный прогресс, вдолбленный нам

в голову мечтателями Просвещения...

 

Верните стране здоровую тишину, без

которой не может быть здорового народа.

               (Солженицын. Письмо вождям)

 

Я убит. Я молчу. Я молчу.

Что же Бог? Что же он? Где же он?

Расскажи! Расскажи палачу

о целительных свойствах икон!

 

Исцеленный исход сатаны,

задубелого воздуха клок -

пронеси от вины до вины

неизбывной надежды глоток!

 

В клочьях неба, души и страны

конь стреноженный в землю глядит.

Старины бы ему! Тишины!

Да травы до груди, до ланит!

 

Что же Бог? Где же Бог? Что же он?

Русь на дыбе, и карта пуста -

помолись за нее и поклон

сотвори, будто крест в три перста!

 

Сотвори ей и крест, и поклон,

старины нанеси, наколдуй!

За сверкающей цепью времен

Бог и царь, и бунтарь, и холуй.

 

А меж ними народ да народ,

всей четверке, видать, по плечу.

Что ж теперь городить огород?

Что ж зазря наддавать палачу?

 

Ни к чему, ни к чему, ни к чему.

Пробужденью предшествует сон.

Русь, как грусть, неподвластна уму.

Что ж она? Что же я? Что же он?

 

Что же он? - пропади! - Что же Бог?

Поп намедни свалял дурака -

угодив попадье промеж ног,

промеж глаз ей нанес тумака.

 

Тишины нанеси, наколдуй,

нарисуй поцелуй попадье

и в наитье божественных струй

причастись к ее вещей судьбе.

 

Что ж она? Что же ты? Что же он?

Покатилась, кружась, голова,

и сочился багрянец с икон,

и, алея, сочилась трава.

 

* * *

 

Назови ты меня русофобом,

юдофобом меня назови -

мне не цокать копытцем особым

за копытное дело любви.

 

Лес из хвои, деревья из чуда,

зайцы, белки - святая родня,

нет мне краше и радостней люда,

нет сограждан родней для меня.

 

Только знамени белого снега,

только роду пера и резца,

только реву желанья и неги

я готов присягать без конца.

 

И давай уж на этом поладим,

не истлеют ни пыл наш, ни дух,

коль всегда и во имя, и ради

мы готовы крушить в прах и пух.

 

* * *

 

Бог, сильнее Дьявола, - сверхдьявол,

Бог, слабее Дьявола, - слабак.

Так и будем жить на этих сваях

плохо, хорошо и кое-как.

 

И сводить друг с другом будем счеты,

и любить, и ладить, и прощать,

а когда долюбим до чего-то,

будем понемногу убивать.

 

Развернем знамена по веленью

попранной земли, оков и прав

и пойдем в святое наступленье,

Бога славя, Дьявола поправ.

 

Впрочем, кто есть кто, не очень ясно,

это уж кому как подфартит,

пуля безыдейна и безгласна,

не нажмешь - она не полетит.

 

Ведь ничто не водится без дыма,

кто-то в лес, а кто-то по дрова -

главное, что есть у нас "во имя"

и на случай - дружное "ура".

 

Так и будем жить на этих сваях

плохо, хорошо и кое-как.

Бог, сильнее Дьявола, - сверхдьявол,

Бог, слабее Дьявола, - слабак.

 

* * *

 

Он говорил, как будто был

судьей всевышним,

как будто знал, что люб и мил

больным и нищим.

Он говорил, как будто бил

всей силой духа,

и камень рук его и крыл

был легче пуха.

С такою легкостью взлетал

над миром падшим,

что слов его литой металл

был краше пашен.

Он за собой к вершинам звал,

на башни, к звездам,

и зал всегда ему внимал,

как мог, серьезно.

А после все сползало вспять,

к своим началам,

он уходил в себя опять

и вновь молчал он.

Молчал и думал, и страдал,

порою злился,

что люд больной не принимал,

его так близко,

что нищий люд, и глуп, и крут,

не знает Бога,

что тут ни пряник и ни кнут

уж не помогут.  

Потом опять, огнем гоним,

взнуздав надежду,

он шел на них, за них, по ним

и даже между.

И снова камень был, как пух,

а в крыльях - скрипки,

и высекал мятежный дух

в них по улыбке.

И все кончалось тем же сном

и явью той же:

поочередно ночь со днем

менялись кожей.

И в этой круговерти мен,

белил и пятен

кружился мир, горласт и нем,

и скрыт, и внятен.

Кружился мир в потоках слов,

в домах, в машинах,

но бил свой час - и кто-то вновь

все звал к вершинам.

 

* * *

 

Мне нельзя с господами Богами так много ругаться,

они тоже, наверное, гордость имеют свою,

может быть, может быть,

может стать, может статься...

Может, в этом вопросе я просто от всех отстаю.

 

Может, в их городах тоже есть, как у нас, неполады,

может, в их головах тот же хаос - и буен, и тих,

может, в нас они веруют свято и дьявольски рады,

точно так, как мы рады, что веруем дьявольски

                                                            в них.

 

Может, верят они в мессианский приход человека

и молитвы с надеждой несут к основаньям планет,

а какой-нибудь ангел, картавый и полукалека,

все твердит без конца, что людей никаких

                                                            в мире нет.

 

И свинцовое Небо смыкает над ним свои латы,

и серьезные Боги грозят ему лютым судом,

ну, а он, атеист и вдобавок безлюдник проклятый,

все долдонит свое и бесстрашно стоит на своем.

 

- Ни с людьми, ни с Богами нам все же не надо     ругаться, -

шлю, как брату, ему я с Земли эту грустную весть.

Может быть, может быть,

может стать, может статься...

Может, все же они, бедолажные, где-нибудь есть.

 

* * *

 

Когда имена превращаются в меры,

от лиц отлетают, искрясь на ветру,

как старые девы, чисты и надменны -

ничто уж не властно над ними вокруг.

 

Он жил-поживал, нелюдим и занудлив,

на мальчиков зарился, писал в росу,

когда выходил по утрам на запруду

иль просто погуливал в Венском лесу.

 

Он женщин морочил, как всякий тщеславец,

ворчал сокрушенно и хмурился всласть,

и планки рояля напялив на палец,

он жадно над залом вкушал свою власть.

 

И умер на алчущем этом надрыве,

и грузное тело в могилу унес,

и имя осталось в зареванном мире

как мера бессмертья и музы, и грез.

 

Как мера искусства, и плача, и пляски,

как остров божественной красоты,

где, кажется, ты приобщен и обласкан,

и ведаешь тайну мирской суеты.

 

Так властвует имя над нашим глаголом -

гармония звука, высокая стать

вне грязи и хлама, и пота былого,

вне плоти, рожденной смердеть и страдать.

 

Но вот, попадая в живые потемки

нас, брошенных в бездну желудков и снов,

спаленная жизнь воскресает в потомке,

и имя с лицом обручается вновь.

 

На Святой земле

 

Здесь колыбель начал,

здесь сам Господь впервые

на землю снизошел

и создал невзначай

две мировых судьбы,

две силы мировые:

из глины - буйство жил,

а из ребра - печаль.

 

Сквозь камни и песок,

сквозь новые постройки

слышны здесь до сих пор

сражений крик и рев

и видно, как из жил,

едва набрав сноровки,

веревки кто-то вил,

а из печали - рок.

 

Две мировых судьбы

сближенья и разлада,

смиренья и огня

две силы мировых

здесь начинали век,

поправ господство сада,

и имя Человек

им было на двоих.

 

* * *

            И без него презрения достойны,

            Как жалкий сор, дома и алтари.

                            (Осип Мандельштам)

 

Лишь человек - стихий самосознанье,

всё без него - вне муки измеренья,

не жалкий сор, а нечто вне названья,

вне почести признанья и презренья.

 

Лишь с ним и в нем - поэзия и пошлость,

надменный взмах теизма и цинизма,

и веточка сирени за окошком

в его глазах лишь - чудо организма.

 

Исчислил он закаты и восходы,

познал полет измены и геройства -

и понял, что не царь он над природой,

а лишь ее загадочное свойство.

 

К началу страницы