Поэзия I Проза I Публицистика I Литературная критика

Лаконизмы I Книги I Отзывы I Интервью

Стихи Ленчика на РифмеРу

на главную

 

Баннеры для обмена

Стихи

 

Природы мастерская

Рождение танца

Домик, взятый напрокат

Снимки памяти

Еврейская тема

Эха звон

Скажите Каину...

Парад закончился

По краю игры

В капкане равновесия  

(венок сонетов)

 

Переводы

 

Сказание о погроме 

(перевод с иврита)

Средневековые анонимы (перевод с английского)

 

Из журналов

 

Восточная баллада

Слово/Word

Новый Журнал

Встречи

Побережье

 

С письменного стола

 

Стихи 2008

Стихи 2007

Тайна Авраама

Новые стихи

 

Лев Ленчик. По краю игры, Слово-Word, Нью-Йорк 2000

Парад закончился

 

* * *

 

Уже закончился парад,

я подошел к окну скучая,

увидел: улица пустая

и три свечи над ней горят

на уровне окна, примерно,

а за спиной моей безмерно

он говорил и говорил,

на стуле сидя, как на троне,

был весь в любви к своей персоне,

уверен, молод, чист и бел,

как будто рано поседел,

взвалив на плечи эту ношу

забот и почестей страны.

"Парад закончился", - сказал я,

он встал,

смущенно застегнул штаны,

от демонстрации уставший,

взмахнул рукой,

как ангел падший,

поскольку был уже без крыл.

"Парад, - я тихо повторил, -

закончился", - не понимая,

какая связь и кто есть кто,

внизу забегали авто-

машины в суете безбрежной,

и кто-то вслух

с какой-то грустью нежной,

как будто камень уронил,

промолвил: "Мы все больны".

 

* * *

 

Сходили с ума ли,

смекали, сбегали,

идеи рождали,

идеи свергали,

мечтой уносились

под самые выси,

по звездам томились

вне чресл и чисел,

и в бело-рубашечном,

галстучном храме

стерильные речи

вздымали, как знамя,

а после в распале

в быту отчужденном

зады заголяли

подругам и женам.

 

* * *

 

В  этот мир мы приходим одни,

обрастаем друзьями, заботами,

зажигаем и гасим огни,

чередуя заботы с зевотами.

 

Ну а мир - Божьей милости плод -

преподносит нам всякие пряности:

то законов марксизма оплот,

то свобод буржуазные странности.

 

Что поделать - глотаем вовсю,

и не морщась, и даже не брезгуя.

Так нетрудно войти в полосу,

когда знаешь, что можно и - вдребезги.

 

И спасибо - друзья как друзья,

до порога ль, до гроба ль, до случая,

то курить им, то пить им нельзя,

то самих их кручина замучила.

 

Ну, а все остальное не в счет,

только сил бы еще да терпения.

Все бежит, все летит, все течет,

даже вот - пронеслось воскресение.

 

* * *

 

Прожитых лет переменная облачность,

переходящая в стойкие тучи,

сохранена в очертаниях облика,

в сетчатой маске из вязи дремучей.

 

Ветры и громы, и гроз полыхание -

все, как ножом, порезвилось на коже,

но не найти и следа от сияния

чистого неба - а было ведь тоже...

 

* * *

 

Поживи по-коровьи, по-бабьи,

откажись от трещоток ума,

от культурных икот и испарин,

только жизнь неизменно права.

 

Только жизнь, - хороша ли, плоха ли, -

все, чего избежать не дано,

что бы там мудрецы ни внушали,

что б ни врали они мудрено.

 

И по праву верховного зова -

за сознаньем, за светом, за тьмой -

жизнь дана нам как первооснова

непреложностью плоти самой,

 

Достоверностью белого снега,

спелых яблок, звенящей листвы,

самовластьем и терпкостью неги,

перекличкой луча и иглы.

 

Оглянись, озарись и откликнись

на шуршание ветра и вен.

Жизнь сама не нуждается в смысле.

Можно выдумать. Только зачем?

 

* * *

 

Господи, как многому случилось

научиться нам! Летят года...

Но не укротимы суетливость

и нелепых рвений череда.

 

И необоримы звоны весен,

и печаль осенняя крепка,

и гудит, неведом и несносен,

мир обычной ветки и цветка.

 

А когда неверное колено

выкинет проказница-судьба,

несмотря на опыт, стынут вены

и к губам невольно льнет мольба.

 

* * *

 

Понаделали коробочек,

поприладили колесиков

и катаются, и катятся,

соблюдая лад и ряд.

 

А раскосые дороженьки

черно-сереньким асфальтиком

под колесики торопятся

и летят, летят, летят.

 

И цветные светофорчики,

пораскрыв глазенки-форточки,

все стоят и зачарованно

знай себе руководят.

 

Принаряженно и вежливо

смотрит небо неизбежное

и разводит тучки нежные,

словно выводки цыплят.

 

А стальные небоскребчики

без подсказок переводчиков

переводят землю на небо

и ни капли не дымят.

 

И бегут, бегут коробочки

на резиновых колесиках

по асфальтовым дороженькам

то вперед, а то назад.

 

И кружит земля, качается,

и не знаешь, где кончается,

и летят, летят дороженьки

на разрыв и наугад.

 

* * *

 

Ничего не снится до рассвета,

а едва рассвет - и кончен сон,

и большая шумная планета

в свой дневной вступает марафон,

 

оставляя в каждой точке меты

разной краски, масти и судьбы:

темы прожектерам и поэтам,

обещаний сонм для голытьбы,

 

пламенным и сильным - по успеху,

пораженья - слабым и больным

и, конечно, что-нибудь для смеху

и для слез, конечно, - остальным,

 

ну, а мне - тебя в смешном халате,

память в мелких кляксах тут и там,

поцелуи кстати и некстати,

флоры перезвон по сторонам,

 

а в конце, как говорят, в финале,

снова тот же звездный небосклон,

тот же сон без снов в глухом провале

и рассвет - и тот же марафон.

 

* * *

 

Уютной ночью голова молчала,

лежала на подушке и молчала,

спала, наверно, очень крепким сном.

 

На ней свистели ноздри одичало,

они, конечно, ей принадлежали,

но все же свист лишь им принадлежал.

 

А голова лежала на подушке,

которая лежала на матрасе,

который был расстелен на кровати,

которая стояла на полу.

 

И было очень все архитектурно,

а если не ханжить а ля культурно:

многоэтажно, - надо бы сказать,

как в русском мате,

если хочешь знать.

 

Но ничего отнюдь не побуждало,

скрывать или выпячивать начало,

которое наглядно означало

то, что совсем излишне означать,

поскольку голова во всю молчала,

спала и ничего не понимала,

и ночь над ней бесшумная стояла,

а может, не стояла, а лежала

или, допустим, просто помогала

той голове молчавшей

крепко спать.

 

И слава Богу, скажем ей спасибо

за то, что и устам дала покоя,

фантазию души остановила

и ум от необдуманных поступков,

как хочешь,

а уберегла.

Или отсрочила,

по крайней мере, на день.

 

* * *

                        Э. Б.

 

Сколько знаю тебя,

ты всегда удивляешься,

даже если молчат

и глаза, и уста,

ты не входишь обычно,

а словно являешься,

как волшебная фея

из глуби холста.

"Ну так что?", -

вопросительно

(бровью, как радугой),

"Ну так что!", -

повелительно

(всем госпожа),

будто видишь впервые,

а ведаешь задолго,

как обманчива жизнь

на крутых виражах.

 

Есть в тебе этот шарм

величин и величия,

эта мера покоя и плоти,

и зов -

королевство огня

и исчадье приличия,

где стихает душа

и безмолвствует кровь.

Есть в тебе этот взгляд

ностальгии и трепета

по безумной луне,

по надежным друзьям,

не надламливай бровь

и не спрашивай,

где это,

потому что, поверь,

я не знаю и сам.

 

* * *

 

Ни в чем, ни в чем

не постигаю смысла,

он всем открыт,

а я как будто слеп,

и дни мои

то весело, то кисло

бегут и заметают

всякий след.

 

Я ем и пью,

на службу поневоле

с зарей встаю

за трепетную мзду,

по мере крут,

не в меру чуток к боли

не чту и не ищу

свою звезду.

 

С живыми - жив,

к величью безучастен,

из всех страстей

любовью лишь богат,

по камертону,

видимо, - ненастье,

по ритмике,

наверное, - раскат.

 

Не вынося

ни доблести, ни боя,

героев не ценя

ни в грош, ни в грамм,

склонюсь смиренно

только пред изгоем,

изгнаннику

жилье свое отдам.

 

Театру воль,

амбиций и стараний

безволье леса

тихо предпочту,

локтям - луну,

основам - жизнь на грани

и песнь травы,

что застит пустоту.

 

* * *

                                                А. Л.

 

Кому-то шорохи и скрипы двери,

кому-то веры, гимны, кулаки,

а мне одно - нести свое безверье,

всем скрипам, верам, гимнам вопреки.

 

Уймись душа!

Что жизнь единым хлебом?

У мальчиков иная нынче высь -

но женщине из музыки и неба

попробуй как-нибудь не поклонись.

 

Сумеешь - нет? Замри тогда в молчанье,

в поклоне безымянном изойди.

Слова красны. Но в скрежете мычанья

не скрип ли отворившейся груди?

 

Пускай огни и ветры в ней нетленны,

ей ни к чему рисованный полет:

в ней музыка, с руками на коленях,

согреет, оправдает и поймет.

 

* * *

 

Вот так и жить, не думать ни о чем,

чай заварить, смести с клеенки крошки

и под лучом, присевшим на окошке,

ключицы невзначай приотворить.

 

Какая разница - ключица или ключ,

дверной, студеный или музыкальный,

ключ к правде, ключ инструментальный,

ключи познания, любви счастливой ключ?

 

И тут же ключница и почему-то клюв,

полет орла над далью синеокой,

гнездо, птенцы, плач матери глубокий

и вечная борьба добра и зла.

 

Вот так и жить, не развязав узла,

не зная: возраст - узость или мудрость?

Но кто-то пусть решит и эту трудность,

а я, пожалуй, вновь начну с угла.

 

В углу диван с грустинкой на челе,

Шагал над ним из-под стекла смеется,

единый мир, и весь на части рвется -

на счастье ли, во славу ли, к беде?

 

Однако это знают уже все.

Я пол мету, потом к друзьям - на ужин,

и вот уж пес их, мыслью перегружен,

меня встречает в дьявольской красе.

 

* * *

 

Кружат облака над домами,

и голых дерев кружева

колышутся под облаками

под ветром, заметным едва.

 

Все пройдено. Тени печали,

в классическом словно стихе,

где слезы и грезы, и дали,

и души - в тоске и грехе -

 

Украшены рифмою певчей

и строгою линией строк,

и выспренней звонкою речью,

бичующей зло и порок.

 

Эффект красоты или скуки

в таком равновесье огней?

Не знаю. Но тяга к разлуке

настойчивей все и сильней.

 

* * *

 

Отношения, друг, отношения -

выше пояса, в клетке грудной,

где господствуют муза крушения,

младость ветра и мука кружения

по кругам канители земной.

 

Ах духовная речь, ах высокая -

мудрецам бы ее, мудрецам,

ну, а мне бы тебя, черноокую,

чтоб какой-нибудь ночкой глубокою

да на тройке лихой в бубенцах.

 

Захлебнуться б в твоей непочатости,

непечатной тряхнуть стариной

на пределе греха и проклятия

в круговерть до звезды, до распятия,

до последней кровинки живой.

 

Только нет, ни к чему эти шалости,

эти смертные пляски глубин,

эти выси вне меры и жалости,

этот вызов тоске и усталости

на закатном разливе седин.

 

Ну да празднуй же, клеть выше пояса,

скоморошества крест ледяной,

клокотанье безликого логоса

да паучью шарманку вполголоса

в безгреховности хляби грудной.

 

* * *

 

Я  умру -

сигарета погаснет

и меж скал шелохнется прибой,

ветерок шелестнет меж акаций

и всплакнет под шумок надо мной.

 

И в классической скорби мгновенья

будет мне благодатная весть:

жил я в полном согласье с твореньем

всех других земнородных существ.

 

Ничего я иного не делал,

не пыхтел, выбиваясь из сил,

но последнюю ложку к обеду

с кем-нибудь непременно делил.

 

Был я в сговоре с ветром и снегом,

ревновал их к деревьям всерьез,

никогда не заигрывал с Небом,

хоть порой умилялся до слез.

 

Что ж,

пускай догорит сигарета,

пусть меж скал шелохнется прибой -

каждой твари когда-нибудь где-то

обязательно нужен покой.

             К началу страницы