Поэзия I Проза I Публицистика I Литературная критика

Лаконизмы I Книги I Отзывы I Интервью

Стихи Ленчика на РифмеРу

на главную

 

Баннеры для обмена

Стихи

 

Природы мастерская

Рождение танца

Домик, взятый напрокат

Снимки памяти

Еврейская тема

Эха звон

Скажите Каину...

Парад закончился

По краю игры

В капкане равновесия  

(венок сонетов)

 

Переводы

 

Сказание о погроме 

(перевод с иврита)

Средневековые анонимы (перевод с английского)

 

Из журналов

 

Восточная баллада

Слово/Word

Новый Журнал

Встречи

Побережье

 

С письменного стола

 

Стихи 2008

Стихи 2007

Тайна Авраама

Новые стихи

 

Лев Ленчик. По краю игры, Слово-Word, Нью-Йорк 2000

По краю игры  

 

Дожил я до серой шапки,

увенчавшей жизнь мою,

проторчавший в беспорядке

жизни сладкой на краю.

 

Лишь идеи, мысли, споры

о пороках мировых,

о царях, на казни скорых,

о рабах покорно-злых.

 

Крики, взмахи, звон бессонниц,

гибель тела, плач души,

рюмка водки - для фасона,

для прокорма - горсть лапши.

 

Но на днях дружок мой новый,

парень клевый и поэт,

мне сказал: "На что вы, Лева,

потеряли столько лет?".

 

И добавил, что к идеям

равнодушен был всегда,

тяготел взамен к индейкам

и к лошадкам иногда.

 

И спустя еще с минутку

вновь промолвил, не тая,

что всерьез игру и шутку

числил солью бытия.

 

Что ответить - сам не знаю.

Этот каверзный вопрос

сам в себе ношу как знамя

старой тачки без колес.

 

Старой тачки, жизни тряской

без руля и без ветрил,

столь напрасной, что не ясно,

а была ль? И я ль в ней был?

 

Словом, нет теперь отбоя

от вопросов сволочных.

Может, стих, решил я с горя,

как-то даст ответ на них?

 

Тут же рифму для порядка

срочно с ритмом повенчал

и умчался без оглядки

в мир былых своих начал.

 

И внезапно, видит небо,

был включен в одну игру:

в ожиданье корки хлеба

долгой ночью на ветру.

 

Долго очередь стояла

за подачкой от вождя,

и мешком, как одеялом,

укрывалась от дождя.

 

Долгой ночью шли составы

все вперед, вперед, вперед,

не ломали в них суставы,

чтоб живьем пускать в расход.

 

А трясущееся тело

(так смешно теперь, поди!)

верноподданно потело

с красным флагом впереди.

 

Вот какие были игры,

прямо целый карнавал,

танцевали, как на иглах,

и шутили - наповал.

   

Кто на друга вдруг нашутит,

кто на брата, на отца -

и по форме, и по сути

шуткам не было конца...

 

Скучно, Господи! Как скучно

бить себя в шальную грудь

и плести стихом трескучим,

как презрел ты сучий путь.

 

И напыжившись, пытаться

слыть своим в краю чужом.

Некрасиво, знаю, братцы,

да и дело-то не в том.

 

Ну а в чем тогда то дело?

Отчего мне не жилось?

Не игралось и не пелось

без идейных в стельку слез?

 

Не болеть теперь ответом,

хоть пили себя в сто пил -

знать, наверно, новым светом

память-злюку ослепил.

 

Ведь бывает: днем погожим

выйдешь вдруг на яркий свет -

и темно. И только позже

понимаешь, в чем секрет.

 

Тих, ухожен, беззаботен,

сад лопочет - благодать,

ничего в его работе

не прибавить, не отнять.

 

Было что-то, сплыло что-то,

чтотов много - жизнь одна, 

странно ль - нет, но всюду кто-то

лишь к идеям льнет сполна,

 

Кулаками грозно машет,

брызжет пеной на лету

и, конечно, всех не наших

чутко чует за версту.

 

Что кому. Но на ночь глядя

или на день, - как на грех, -

понял я, что жизни ради

лучше шутки - только смех,

 

Лучше мысли только мудрость,

а бессмыслицы - игра.

Есть во всем и соль, и мусор,

и всему - своя пора.

 

Кто-то, может, улыбнется:

мол, на слово больно лих -

что ж, за все нам там зачтется:

за игру, за мысль, за стих.

 

* * *

 

Нет, не в минуты роковые

я посетил сей мир земной,

а в те года, когда все выи

склонялись дружно пред одной.

 

Моя - не то что не склонялась,

не гнулась, подлая, как меч.

Когда ее помяли малость,

вмиг голова слетела с плеч.

 

Так и ходил без головы я,

влюблялся без ума, без слез

переносил упрямство выи,

без глаз внимал красе берез.

 

Короче, жил и счастьем вроде

совсем уж не был обделен,

поскольку признан был не годен

для дел великих и времен.

 

Одно лишь мучило бессменно,

терзало с силою беды:

как без усов входить в надменность,

а в щегольство - без бороды?

 

* * *

 

Я Бога не ищу:

его нашли другие,

сказали: это Он, -

ну что же, им видней.

И понеслись в любви

за Ним сердца нагие,

коль был бы Он - Она,

я тоже б шел за Ней.

 

Кто первым сочинил

полет или истому,

движенья тихих крыс,

завистливость бревна?

Все говорят, что Он,

всевышний наш знакомый.

- Возможно, - говорю, -

но мне нужна Она.

 

* * *

            "Ленчик - (спец.) деревянная

            основа седла".

                   Словарь русского языка

 

Я даже не седло,

а лишь его скелет,

сварганенный из дуба или кедра,

наверно, коноводом был мой дед -

презренный смерд

потомственного смерда.

 

Бедняк из Умани,

для верховой езды

он седла поставлял аристократам,

сгибаясь пополам за крохи мзды

пред каждым

деревенским супостатом.

 

А может, было

все наоборот:

он королем седла прослыл в округе,

звенел деньгой - и верховой народ

всеподданнейше

льнул к его услуге.

 

Ведь конь в эпоху

сабли и седла

едва ль не почитался вровень с Богом,

поскольку жизнь держалась и текла

на электричестве

кругом четвероногом.

 

А мне-то что? -

печаль вдруг на чело

легла скоропостижно, глухо, грубо.

Кем ни был бы мой дед, я даже не седло,

а лишь скелет его

из кедра или дуба.

 

* * *

             Небом единым жив человек.

                   (Андрей Вознесенский)

 

Из облака колпак

каким-то образом

случилось сотворился налегке,

и опустился он на двор

подкладкой вогнутой,

и очутился двор мой в колпаке.

 

И двор, и дом,

и я с подругой верною,

фонарь и куст,

и заяц под кустом,

и кружево, расшитое по дереву, -

все оказалось вдруг под колпаком.

 

Колпак из неба

с кремовою стенкою

по кругу -

словно торт со всех сторон,

покрытый взбитой сахарною пенкою

и для тебя сугубо сотворен.

 

Захочется? - Пожалуйста,

украдкою,

как в детстве,

можешь пальцем ковырнуть

и поднести ко рту, и небо сладкое

всем языком, сердечное, слизнуть.

 

И жизнь наступит -

слаще не придумаешь,

единым небом будешь ублажен,

высок и чист,

под колпаком, как мумия,

от всех ветров на свете защищен.

 

* * *

 

Из слезинки, из смешинки,

из снежинки и ручья

сотворилась паутинка

на брусочке кирпича.

 

И в особом содроганье,

в ожиданье паука,

стала целым мирозданьем,

краснощека и крепка.

 

И паук единым махом

поселившись в ней навек,

без упрека и без страха

правит, будто человек.

 

Правит миром и войною,

и судьбою всех людей,

научив себя разбою -

не паук, а лиходей.

 

Паутиной защищенный,

держит он в ее цепях

всех своих порабощенных

и съедает, как цыплят.

 

Сколько это может длиться,

то, что делает паук?

Недописана страница:

ручка выпала из рук.

 

Может быть, и автор встретил

смерть в обеде паука?

Бог один тому свидетель,

я не ведаю пока.

 

* * *

 

Я выскочу в гении скоро,

начнутся дожди. И гроза

затеет пожар под забором,

огнем заливая глаза.

 

И люди незрячим потоком

потянутся прямо ко мне

под прессом беды и порока,

вне света и разума вне.

 

Я выйду навстречу. На бочку

взберусь, растревожен и лих,

и прочную жирную точку

поставлю над бедами их.

 

Все дело в культуре, балбесы, -

скажу им, - в утрате ее,

без оной не грозы, а бесы

мурыжат все ваше житье.

 

И будет мой путь не завиден,

но сладок, как царствие пчел,

как это предвидел Овидий,

а Савл на слова перевел.

 

И люд молодой, как котенок,

прозреет на гребне культур,

и греблей займется утенок,

который был гадок и хмур.

 

Я выпущу рифму, как птицу,

из клетки, в которой гроза

рвала и марала страницу,

огнем заливая глаза.

 

* * *

 

Если б я был Вашим мужем,

я б на все махнул подряд,

ничего мне, мол, не нужно -

только Ваш печальный взгляд.

 

Я бы стал с собою дружен

и расцвел бы, словно сад,

и внутри бы, и снаружи

всякой птахе был бы рад.

 

Ну а Вас и в зной, и в стужу,

снова нежен, глуп и млад,

обнимал бы неуклюже,

целовал бы невпопад.

 

И из тихих грез и кружев

плел стихи бы наугад,

и по-рабьи отутюжен,

все плясал бы с Вами в лад.

 

Но не быть мне Вашим мужем,

не махнуть на все подряд,

даже если очень нужен

или сам бы очень рад.

 

Синь в окошке, стынет ужин,

светел Ваш печальный взгляд...

Кто кому сужден ли, сужен -

нам ли сны не говорят?

 

* * *

 

Я разрушил себя совершенно,

словно был, в самом деле, из глины,

только хлопья остались да пена,

да паучьи глаза паутины.

 

Весь в погонях за правдой и светом,

погружался я в глуби и выси,

и - что горше всего - не поэтом,

а рабом необузданной мысли.

 

Работягой судов-пересудов

неустройства земных сухожилий

я светло и почти безрассудно

шел на штурм бесконечных Бастилий.

 

Ни к чему мне казались рассветы,

полнолунного эроса гулы,

а простой человеческий улей

даже требовал всуе к ответу.

 

Так свершая за поиском поиск,

от духовного лопнул богатства.

До чего же чиста моя совесть

в плане равенства, чести и братства!

 

И последние гимны слагая,

напрягаясь умом до предела,

я с почтеньем пред нею склоняю

то, что прежде сходило за тело.

 

Любовь

 

Да люблю я тебя, не тужи,

и его, и ее - всех на свете.

Без любви даже жук не жужжит,

даже солнце, наверно, не светит.

 

Ею я покорен, как земля,

и нарушен, как чья-то граница,

я дышу только ею и для,

невзирая на спины и лица.

 

И меня она мчит, как с горы,

и несет на руках, как актриса,

с нею мы, как морщины коры,

безнадежно слились и срослися.

 

Видно, мать нас одна родила,

как Христа в непорочном зачатье,

с нею мы - два зрачка, два крыла

и два шрама с единой печатью.

 

Друг без друга нет жизни для нас,

а друг с другом - ни сна, ни покоя,

погасить бы ее хоть на час,

да не выйдет: нас все-таки двое.

 

* * *

 

С большим животом и большой головою,

в накидке, слетевшей на чресла,

взнуздав черепаху, довольный собою,

сидит, словно вылит из теста.

 

В улыбке простецкой растянуты губы,

лицо добряка-сибарита,

сугубо по-детски, по-свойски сугубо

глядит широко и открыто.

 

Мудрец ли, глупец ли - душа нараспашку,

свой в доску, вдали от стенаний,

от слез, от поклонов святому распятью,

от ласки карающей длани.

 

Сидит весельчак на спине черепахи

(куда он, зачем и откуда?),

ни силы, как будто, ни стати, ни взмаха -

во плоти по имени Будда.

 

* * *

 

Утро. Солнце из-за сосен

поднимается степенно,

освещая сбоку нос мой

и немножечко - колено.

 

Я сижу на стуле-кресле,

оголив, как Будда, пузо,

а в зените полумесяц,

чуть прозрачный, как медуза.

 

К облаков пушистых стае

незаметно подбираясь,

он, на самом деле, тает,

цветом неба наполняясь.

 

Чуден образ этой встречи

двух светил полярно разных:

он для них - уныло вечен,

а для нас - красив, как праздник.

 

* * *

 

Я  живу в объеме дома,

дом живет в объеме грома,

гром живет в объеме неба,

небо в космосе живет,

космос же - в объеме Бога,

где кончается дорога,

или все наоборот.

Бог живет в объеме слога,

слог живет в объеме слова,

слово - в мысли,

мысль - во мне,

я  - внутри

и я - вовне.

Истекаю соком алым,

все в моем объеме малом,

бедный, бедный мой живот -

или все наоборот...

 

* * *

 

Куда иду

и думаю о чем,

и думаю вообще ли?

Ну думаю, конечно.

По крайней мере,

так - о чем-нибудь.

А вот куда иду -

совсем не знаю.

Поэтому уж лучше сяду

и посижу,

и погляжу на дерево без листьев,

которое как осени примета,

подскажет нечто важное о жизни,

хотя иронией не удостоит,

а только лишь печалью сдавит ум

или пронзит его особым благородством

на манер старинных книг,

что в сущности одно и то же.

Упадок нравов - дело не мое,

я думаю о дереве без листьев,

которое, конечно, вне морали

и потому не знает тупиков,

обогативших человеческую расу

духовным содержанием.

Реминисцирую отсюда невпопад,

поскольку все запутано ужасно,

и не хватает сил распутать и понять,

а для чего оно мне нужно -

сам не знаю,

и потому вопрос первоначальный

оставляю в силе.

Отстань, пожалуйста, и не мешай,

а то умру еще, не приведи Господь,

на самом важном.

            К началу страницы