Поэзия I Проза I Публицистика I Литературная критика

Лаконизмы I Книги I Отзывы I Интервью

Стихи Ленчика на РифмеРу

на главную

 

Баннеры для обмена

Проза

 

Трамвай мой - поле (отрывок)

 

Свадьба. Фатальная история (отрывок)

 

Диссидент и пожарница

 

Случай с енотом

Лев Ленчик. Диссидент и пожарница, ж-л "Контур" 2001

 

Страницы 1 2 3

Часть первая

Диссидент и пожарница

 

Со дня прибытия их в Америку прошло не более недели, но в ней успело зародиться предчувствие, которое кое-что да обещает, хотя никаких оснований для оптимизма, в общем-то, пока не было. Они приехали по приглашению ее однокашника Яшки Ярмовецкого, которого, угораздило попасть в автомобильную аварию и остаться с парализованными конечностями. Точнее, одна рука у него еще как-то ерепенится, а другая мертва напрочь. Такая судьба. И все это случилось с ним сравнительно недавно, так что, пока не вышли из самолета, они об этом ничего не знали. Яшку, конечно, от всей души жаль, но по-настоящему она жалеет его жену Раю, костлявую измученную клячу, оставшуюся с двумя малолетками и с полумертвым мужем, которого надо возить в кресле, сажать на горшок, обмывать и обтирать. Несмотря на то, что она старается помогать Рае во всем, в чем можно, та - словно в трауре все время, очень насуплена и не улыбается. Она вовсе не думает, что Раю так уж раздражает их присутствие, но, тем не менее, не мешало бы найти какое-то другое пристанище. Помимо всего прочего, ей и, в особенности, Андрею очень стыдно быть на шее у тех, кто сам едва концы с концами сводит, живя на разные государственные дотации и подачки. Квартирка тоже не ахти какая, можно сказать, советского образца, всего две комнаты с задрипанным туалетом и зашарпанной ванной, которых никакими химикатами не отмыть.

Разбитый раскладной диван со слежалым матрацем и музицирующими пружинами, на котором они с Андреем спят, - рухлядь совершенная. Такой мебелью она, лично, даже в худшие свои годы не имела несчастья пользоваться. Ее худшие годы - это годы юности, по существу. Отец работал тогда в оперном театре пожарным, а мать билетершей, но все равно их квартирка, маленькая, однокомнатная, всегда была опрятной и чистой, и, хотя с поношенной театральной мебелью, но в приличном виде и без скрипа.

На диване этом - попробуй заснуть, не говоря уже о нужде Андрея, у которого лишь это на уме, ну да - любовь, а что же еще, но едва он полезет, как сразу музыка на всю комнату.

- Не лезь, Андрей, я же сказала, не лезь! - говорила она мужу, как только укладывались, хотя и его понять можно было: мужик ведь, в конце концов, да и на каникулах, да и в богатейшей, можно сказать, стране мира.

Вот и сейчас, весь вжался в нее и ладонью по животу водит, а когда руку в промежность опустил, она его тут же оттолкнула.

- Ну и курва же ты, Людмилка, - сказал он и с досады отвернулся.

Вообще, ночь сегодня было темной, но из темноты комнаты, к которой немудрено было привыкнуть, если лежишь уже битый час с открытыми глазами, - из темноты комнаты небо выглядело светлым. Почувствовав, что Андрей начал, наконец, похрапывать, она встала и подошла к окну. Вот, что она по-настоящему полюбила в Америке с первого дня: залитый огнями ночной город, полный таинственных соблазнов и великих страстей. Всей своей кожей, каждой мельчайшей жилкой в душе и на теле, она ощущала, что этот город для сильных, и инстинктивно поддалась вперед, ему навстречу, и уперлась лбом в стекло. Перед глазами было враждебное суровое небо в тяжелых облатках облаков, а внизу - нирвана жизни, которая рано или поздно и ее должна заключить в свои теплые мохнатые объятия. Она понимала, что с высоты птичьего полета, с двенадцатого этажа, на котором она сейчас находилась, причем не роскошного небоскреба, вовсе нет, а обычной кирпичной коробки, которая при дневном свете являет собой весьма убогое зрелище, - с такой высоты все всегда кажется прекрасным, и легко впасть в эйфорию, но это ее не смущало, потому что, зная себя, она была уверенна, что в нужный момент ни ум, ни трезвость ее не подведут.

Увлеченная своими мыслями, она не расслышала, как встал и подкрался к ней Андрей.

- Ты чего не спишь?

- А ты?

- Я встал попить, душно, - прошептал он и пошел к холодильнику.

- Мне тоже притащи.

Она пила воду, словно вино, смакуя каждый глоток, с каким-то нахлынувшим вдруг подъемом. И конечно, Андрей не преминул усечь это, и тут же выпалил, правда, шепотом, как того требовала обстановка:

- А знаешь что? Давай на полу!

Она кивнула и тоже шепотом добавила:

- Только простели одеяло.

 

На статью Нахимова в местной русскоязычной газетенке она наткнулась сразу после завтрака. Вернее не на статью, а на имя автора, так как статья ее меньше всего интересовала. По заглавию и двум-трем фразам, машинально полезшим на глаза, она поняла, что это очередное умничанье очень чистых еврейчиков об очень нечистых русских делишках - в данном случае, в Чечне. Им бы все поучать да поучать, хотя сами - такие же и, кроме ужасно моральных фантазий, как и наш брат-фантазер, ничего за душой не имеют. Нет, она отнюдь не антисемитка. Она высоко ставит трезвый деловой еврейский ум и тех евреев, которые умеют им пользоваться. Но всю эту диссидентскую голоштанную прослойку, которая умеет лишь хорошо языками чесать - этими у нас самих пруд пруди, - к ним у нее никакой симпатии не было и не будет.

Однако Нахимов. Самуил Нахимов. При виде этого имени внутри у нее что-то оборвалось в самом прямом значении этого слова, прямо как будто весь живот вниз опустился и заколотилась душа.

- Вы этого Самуила Нахимова, часом, не знаете? - обратилась она к обоим супругам Ярмовецким одновременно и, вроде бы, как невзначай.

Она с Андреем и с детьми уже позавтракали, а Рая только что вывезла в кресле Яшу, покрыла ему грудь полотенцем, как слюнявчиком, и стала кормить его молочным вермишелевым супом. Одним краем тарелка лежала у него на груди, а другой край он поддерживал вывернутыми пальцами той руки, которая еще частично действовала. Согнувшись перед ним, Рая зачерпывала ложкой суп, дула на нее, чтобы остудить, и заносила ему в рот. При этом длинные вермишеленки периодически выскальзывали из ложки ему на подбородок, и Рая двумя пальцами свободной руки проволакивала их к его нижней губе настолько, чтобы он имел возможность слизнуть их языком, а влажный от молока подбородок то и дело подтирала салфеткой.

- Сядь, Раинька... Почему ты должна стоять? - приговаривал Яша едва ли не после каждой ложки, на что Рая отвечала:

- Не волнуйся, ласточка, если я сяду, то как же я дотянусь до тебя. Ведь у меня всего лишь руки - не палки.

- Цыпун тебе на язык, - говорит Яша, - вздумала чем шутить.

- Здесь статья Самуила Нахимова. Не слыхали такое имя? Нет? - не отступала от своего Людмила.

- А ты сама разве не слыхала? - опередил тех, кому вопрос был адресован, Андрей, мастеривший что-то с малышами в дальнем углу комнаты. - Из бывшей команды покойного Сахарова. Только не Самуил, а Семен.

- Самуил и Семен - одно и то же, - сказала Рая.

- Точно? - с недоверчивостью и надеждой произнесла Людмила.

- Совершенно точно. Все Самуилы были там Семенами.

- А Маршак? - снова влез со своим замечанием Андрей.

- Маршак - совсем другое. Тогда евреи еще не стеснялись своих имен, - объяснила Рая.

- Ну положим, Семен тоже еврейское имя, - сказал Андрей.

- Еврейское, но и русское, - возразила Рая. - Семен Буденный.

- О чем вы спорите, - вмешался, наконец, Яша. - Причем тут еврейское или русское? Мы его, Людочка, не знаем. Но если, как Андрей говорит, он из команды Сахарова, то я тебе так скажу: будь он трижды проклят вместе с ними со всеми! Понимаешь, Людочка. Я не злой человек, ты это знаешь. Но то, что мы оказались выброшенными из Родины...

- Кто же, ласточка, тебя выбрасывал? - робко перебила его Рая.

- Да, меня никто не выбрасывал, пусть будет по-твоему. Но это номинально, а по существу... Кто все это затеял? Эти все отъезды и эту всю диссидентскую свистопляску? Ничтожества, вроде этого Нахимова. Свободы им, видите ли, не хватало... Какой свободы? Свободы подыхать в этом орангутановском зверинце? Эту свободу? Эту?! Будь они все трижды прокляты!.. Не свобода им нужна была, а слава. Во имя нее и пустились во все тяжкие... и страну к новой бездне подвели... Аферисты проклятые!..

- Ну хорошо, успокойся, ласточка. Прошлого не вернешь. Ты уже и так вон до чего довел себя.

- Видишь ли, - сочла нужным возразить Людмила, хотя и без особого энтузиазма, поскольку была поглощена перспективой встречи с Семой (для нее он был все же Семой). - Видишь ли, Яков, надо быть все-таки немного справедливым. Ты же не скажешь, что это они тебе аварию подстроили. А не попади ты в аварию, возможно, тоже неплохо бы устроился.

- Ты ничего, Людмилка, не понимаешь, - вскочил вдруг Андрей и решительным шагом подошел в Яше. - Вот тебе, друг, моя рука. Как говорят у вас в Одессе, ты прав на все сто двацать пять. Эти суки ничего не добились, разве что такую державу пустили под откос, причем на потеху всему миру. Я еще тогда говорил: не играйте, сволочи, с огнем.

К этому моменту Яша уже закончил свой завтрак и мог коснуться широкой Андреевской ладони двумя дрожащими скрученными пальцами:

- Спасибо, Андрюша. Надеюсь, мы с тобой не одиноки. Людям стыдно еще в этом признаться, но история, я думаю, еще скажет свое слово...

- Уже сказала. Уже сказала, дорогой мой человек! - снова взвился Андрей. - Куда они все вдруг подевались, а? Герои большие! Ведь их сейчас днем с огнем не сыщешь.

- А тебе, Людочка, на твой упрек об аварии я так скажу, - сказал Яша, словно продолжая прерванную Андреем мысль, - может быть, и не они подстроили аварию, но можешь ли ты понять, что едва мы ступили на землю этого зверинца, я тут же чуть не рехнулся от досады... от досады, что не мог вовремя противостоять их общему хору. Я ночами не спал, был сам не свой, ходил, как помешанный... Вот и говори, кто кому что подстроил.

Последние слова Яши вряд ли кто-нибудь расслышал, ибо истерически взвыл его младший отпрыск Толенька, которого старший Игорек укусил в носик. На помощь карапузу немедленно бросилась Рая, высказывая по ходу недовольство Андреем за то, что тот, увлекшись пустопорожним спором, так неосмотрительно оставил детей без присмотра.

Людмила же решила воспользоваться этой шумной паузой, чтобы позвонить в редакцию и справиться о телефоне одного из их авторов. С этой целью она вошла в спальню и плотно затворила за собой дверь.

 

Поначалу Семен решил не отзываться на ее звонок. Во всяком случае, колебался. Прослушав ее голос на автоответчике, он очутился в положении "и хочется, и колется". Благо, был поздний вечер - и не надо было отвечать сразу. Почти три десятка лет, как расстались. Даже на задворках памяти - и то продержалась недолго. Правда, порой всплывало нечто мерцающее, - как ни как, первая любовь, - но вне всяких эмоций, просто как веха биографии или и того меньше: один из эпизодов юности. "Ты, может быть, забыл меня. Я Люда Хвостенко... Вспомнил?". Он, конечно, по голосу ее не узнал бы, но никаких следов возраста в голосе не было. Голос был чист и молод. Она называла его Семкой, хотя здесь, на Западе, он безуспешно силился вернуть себе свое паспортное имя - Самуил. Просила позвонить, "если будет охота", по такому-то телефону.

Вот такое неожиданное известие получил он, когда вчера поздно вечером пришел домой из больницы, где, судя по всему, последние дни дотягивал его отец. Ну конечно, у него была охота ее увидеть, но так ли уж это необходимо...

В эту ночь он долго не мог заснуть. Мысли об умирающем отце и мысли о ней, никак между собой не связанные, складывались, тем не менее, в одну эмоциональную гамму утраты и общей жизненной усталости. Однако на звонок он все же откликнулся, и встреча состоялась.

- Бог ты мой, Семенчик, да ты ли это? Ни за что бы не узнала...

- Людмила!...

Они бросились в нежные продолжительные объятия, несмотря на присутствие ее мужа, несмотря на сверлящие взгляды всех четырех Ярмовецких, которым, за малостью жилья, деться было некуда.

- Ни за что бы не узнала. Ни за что!

- А я и в темноте узнал бы.

- Ну ты скажешь!..

Нет, он не врал. Она, по-прежнему, выглядела неотразимо яркой бестией. Та же грациозная стройность. То же, правильных черт, лицо, - типаж старинной славянской красоты, - без единой морщины, без каких-либо следов старения или забот. Те же озорные, умные глаза под большими ресницами. Ну конечно, годы где-то как-то сказались, но где и как определить трудно. Возмужала, чуть потяжелела, хотя, как сказать... Будучи крупной от природы, девочкой-то она и тогда не смотрелась. Так что, - думал он, - она не столько изменилась, сколько обрела возраст, который, в общем-то, пошел ей на пользу в смысле достижения гармонии между формой и содержанием. Человек более холодного ума мог бы честно заметить, что такое восприятие бывшей любовницы не вполне объективно и уж, наверняка, не свободно от известной тайной рефлексии более низкого порядка, но Семен, завороженный ее непомеркшей красотой, был, как бы это поточнее выразить, в таком возвышенном ударе, при котором реализм грубой физиологии трансформируется в поэзию девственного восторга и на этой высоте безмолвен. Как бы там ни было, когда настало время брать их в машину и везти к себе, как было уговорено предварительно по телефону, когда Андрей стал настаивать, что пусть, мол, Людмила едет одна, поскольку друзья детства должны побыть сначала наедине, когда она тоже высказалась в том же духе, подчеркнув, что это естественно, что у них с Андреем все строится на полном доверии, Семен не прошибаемо стоял на своем: "нет-нет, как это можно?" - и вытащил Андрея чуть ли не силой. Видеть в этом упрямстве не чистосердечный гостеприимный раж, а наивную (сознательную или бессознательную) попытку замести след вышеупомянутой тайной рефлексии было бы ошибкой, но факт остается фактом: Андрей идти не хотел, и она не хотела, чтобы он шел, но Семен настоял. Неловко было увозить ее одну так сразу, с бухты-барахты. Если б она сама к нему пришла, тогда другое дело. А коль скоро он за ними приехал, то надо брать обоих.

 

К тому моменту, когда Людмиле неотложно захотелось продемонстрировать перед старым другом нечто новое в себе и, прямо скажем, сногсшибательное, они успели хорошо подзакусить и выпить, наговориться в общих чертах о судьбах людей и мира, поспорить о существенных различиях между там и здесь, нашутиться, насмеяться и даже друг от друга прилично устать, в особенности, Семен от Андрея, потому что последний, набравшись лишнего, стал проявлять агрессивность, которую первый не любил, но терпел и всем своим поведением пытался как-то смягчить, от чего сам же и страдал.

- Что сказать, - растягивал слова Семен, пытаясь угождать Андрею и, вместе с тем, не очень умолять свое бунтарское прошлое, - вы, возможно, и правы. Возможно, нам и не стоило трогать помойную кучу... народ притерпелся к вони, и глядишь...

- Почему это к "вони" и почему это "помойная куча"?! - зарычал Андрей, опрокидывая в себя очередную порцию хмеля и занюхивая краюхой черного хлеба. - Да, люди двурушничали, но блюли порядок и, причем, с достоинством, не путая грешное с праведным... а такого паскудства, как вы принесли своей вонючей, вот где уж вонь так вонь... демократией, наша земля и нюхать не нюхивала.

- Уймись, Андрей... по-хорошему прошу тебя, уймись! - грозилась тоже слегка охмелевшая Людмила. - Он, что ли, вонь вам принес?

- Во-первых, кому это "вам", а ты что сбоку припеку? Быстро же ты с ними снюхалась!

- Я же сказала заткнись, харя ты пьяная. Человека бы постеснялся...

- Не надо, Люда, заступаться. Твой муж, по-своему, прав.

- Слыхала?! - торжествующе произнес Андрей, привстал со стула, наклонился к Семену и, захватив его ладонью за затылок, притянул к себе и крепко поцеловал в самые губы. - Уумх, люблю честность, и ты хоть что со мной делай, а честность мы в обиду не дадим!

- Ну, это уж совсем излишнее, - нервно произнес Семен, взял салфетку и стал вытирать губы.

- Не волнуйся, мы не заразные.

- Сволочи вы! - вконец потеряла терпение Людмила, схватила мужа за ухо и потащила его по коридору в спальню, приговаривая: иди проспись, харя пьяная, иди проспись!.. - и бросила его на кровать, и приказала: чтоб рожи твоей не видела, пока не просохнешь! - и вернулась назад к Семену, который сидел, уставившись в стол, сжимая меж колен руки, в совершенной подавленности и совсем, как видно, отрезвевший.

Она подошла к нему со спины, обняла ладонями лицо, чмокнула в залысину на макушке и, облокотясь о плечи, прижалась к ней упругой грудью.

- Ты прости его, он, вообще-то, добрый, но дурак.

- Русская душа.

- Но и в тебе ведь нахимовская кровь. От отца или матери?

- Не от того, не от другого.

- Иди ты!.. А я-то думала ты полукровок.

- Имеет значение?

- Ну вот еще!

- Что "вот еще"?

- За кого ты меня принимаешь?

И вот тут-то она вышла со своим сногсшибательным предложением.

- Знаешь что? - спросила заговорщицки.

- Что?

- Отгадай, что мне вдруг захотелось... А? Ни за что не отгадаешь.

- Не знаю, - ответил он, помедлив и приготовляясь, грешным делом, к тому, как отреагировать, если она выплеснется вдруг о своих видах на любовь.

- Не отгадаешь? Нет?

- Нет.

- Огня!

Сумасшедшая, что ли? Он не понимал, о чем речь. Она вся горела.

- Ты и так в огне.

- Нет, правда. Я говорю о настоящем огне. О пожаре. Воображаешь?

- Не воображаю, но должен признать, что это было бы весьма живописно.

- Я не шучу.

- А зачем шутить? Зажигалка перед тобой.

- Ты не веришь, смеешься. Думаешь, побоюсь?

Она схватила со стола зажигалку и прошлась в вальсе на середину комнаты в совершенной невменяемости. И вот тут-то он поверил. Поверил, что она не шутит, что может подпалить сейчас что угодно. Поверил - и сдрейфил, и понял, что если не предпримет что-то немедленно, будет поздно, и решил действовать, но не в лоб - а вдруг все же просто разыгрывает, тогда насмешек не избежать! - а в обход, обходной, так сказать, психологией.

- Думаю, не побоишься. Но положи руку на сердце и ответь, у нас там, на родине, кто-то из нормальных еще остался?

Он надеялся, что разумная желчь, которой он пропитал свой вопрос, должна отрезвить ее. Но не тут-то было.

- Дурачок, это же так красиво, когда все в пламени, - сказала она и подошла к углу окна, и поднесла руку с зажигалкой к собранной в гармошку портьере, - ну что, поджигать? Поджигать?

- Поджигай, - сказал бодро (не идиотка же, в конце концов).

- Поджигать? Ну говори, Семушка. Как скажешь, так и сделаю. Поджигать? Последний раз спрашиваю. Говори же, говори!

- Я же, по-моему, четко сказал: валяй.

Он, хоть и еврейской, господа, национальности, но тоже умеет не робеть при случае. Ему тоже не чужд бескорыстный разгул страсти. Он тоже властен над... Он не успел назвать, над чем он тоже властен, как расслышал чирк зажигалки, еще секунда - не будешь жалеть? не будешь? (ее голос) - и тяжелое сукно портьеры занялось огнем.

Едва заметное, синее кружево пламени поползло вверх по цветному разводу, дымясь и разрастаясь. Мгновенья стучали в висках, как отбойные молотки. Надо что-то предпринять, но фарс безразличия к мещанским ценностям сцепил тело железным кольцом и выдавил на лице кривую усмешку разбитного равнодушия, мол, и нам все нипочем, мы тоже выше мелочных шорохов меркантильной суетности и страха, мы тоже - русской разудалой кости, удаль молодецкая. Пламя бежало вверх с нарастающей быстротой. Ну да черт с ним! Багет - металлический, и ничего воспламеняющегося поблизости нет, разве что пол, но тот так легко не поддастся. Вот только, как реагируют соседи на огонь в окне? Во тьме ночи зрелище полыхающего окна должно быть особенно впечатляющим. Небось, заметили уже из домов напротив, и немудрено, что кто-то звонил уже в пожарную. Чего доброго, примчится еще целая пожарная команда, да не одна, а несколько, и с полицейским эскортом, и с сиренами, и со всеми делами. Мысль об этом подбавляет душе дополнительного смятения. Ну решайся, сорви портьеру - причина вполне разумная! Дурацкая усмешка не сходит с губ. Людмила, подбоченясь, смотрит на него в четыре глаза. Решайся, дурак, пока не поздно. Пламя уже вот-вот под потолком...

С ссылкой на вероятность пожарной тревоги (причина или прикрывающий труса выход из положения?), он срывает себя со стула и летит к горящей тряпке, но Людмила бросается ему на шею, и оба они валятся на пол. Ловко, ничего не скажешь. Она верхом на нем, как на коне. И хохочет. И он... вместо злости, его тоже разбирает смех. Сделав пару попыток, не очень, впрочем, усердных, сбросить ее, сдался. До чего ж, она, зараза, красива! Оба наблюдают, как обугленная масса ткани рушится на пол, и, подымясь еще с минуты три-четыре-пять, мирно обращается в пепел.

- Ну вот видишь, ты хоть и Нахимов, а испугался, - сказала она, приподняв голову и поцеловав его в губы. - А я-то знаю, что делаю. Думаешь, допустила бы до пожара? - добавила она, вставая. - Опыт! - протянула ему руку, чтобы тоже встал. - Я же дочь пожарника, все рассчитала. И потом, эти твои портьеры... желто-малиновые... Не пойму, что за вкус у этих америкашек. Куда ни глянь - одна безвкусица.

- Видишь ли, я их не покупал. От прежнего хозяина достались.

- Ну я и говорю... Извини-ка, я сейчас...

Она прошла в уборную, а он остался стоять, как помятый манекен посреди обворованного магазина. Ну, не магазина, видимо, а чего-то такого, где, по слову поэта, пахнет воровством. Его душа пахла воровством, она была обворованной, иначе не скажешь, причем при его лакейски-трусливом соучастии, и он ругал себя за то, что снова, столь бездарным образом, дал втянуть себя в русский контекст. Сколько раз говорил себе: всё, он к этому не причастен, - но каждый раз, когда оттуда выпархивало нечто - жар-птица или горюшко-горе - его, как волной, слизывало в пучину родимого океана. Черный лишай пепла шевелился в углу от малейшего движения любого предмета, обдавая черными хлопьями все вокруг. (Черные хлопья черного снега!). Черны были почти половина пола, окно и стена. Кусок плинтуса и прилегающая к нему часть пола были изрядно съедены огнем. Придется нанимать людей, перестилать и, скорей всего, не одну доску, а больше - одним словом, возня и деньги. О портьере он не сожалел, она, действительно, была уродливой.

- Ну и туалетик, скажу я вам, укачаешься, - сказала Людмила, выйдя из уборной.

- Плохой, что ли?

- Ты что, плохой? Красавчик... Не туалет, а чистый красавчик.

- Я вот о чем... как мы будем сегодня... у меня останетесь ночевать? - спросил Семен, рассчитывая на отказ.

- Ну, я полагаю... А что, поздно уже?

- Судя по часам, не рано, конечно. К тому же, мне надо к отцу в больницу еще.

- Ночью?! Кто ж тебя пропустит туда?

- Здесь пускают, тем более, что отец... я говорил уже...

- Ну подожди тогда, я справлюсь у хозяина.

И она отправилось в спальню, на переговоры со своим хозяином, хотя, по всем приметам, хозяином выглядел не он, а она. Ну да, как им будет угодно. А ему, главное, побыстрее избавится от них обоих. Мысль об отце не покидала его ни на минуту. Так что, не выдумка это, не предлог. Он, в самом деле, во что бы то ни стало заскочит еще в больницу.

- Ну значит так... Хозяина отвезешь к Яшке, а я останусь здесь, если ты, конечно, не возражаешь.

Семен опешил. Разыгрывает, что ли? Они оба вышли из спальни, подтянутые, свежие, как огурчики. Оказалось, Андрей вовсе не спал, а сидел и курил на террасе, надувшись, что она его за ухо оттаскала при постороннем. И о пожаре он тоже все знает. Сидел и выжидал, и не хотел вмешиваться, потому что таких ее спектаклей уже насмотрелся.

- Но, но, братцы, - горячился Семен, под влиянием английского меняя "нет" на "но". - Либо вы оба остаетесь у меня, либо я вас обоих везу к Яше. Быть яблоком раздора - извините, увольте. Кто угодно - но не я...

- Причем тут яблоко, причем тут яблоко? Ему втемяшилось ехать назад в хибару, пусть едет. Ты, Семушка, тут не причем.

- Я с самого начала не хотел с вами ехать, - сказал Андрей сурово и веско.

- Правильно, он не хотел. Это ты настоял.

- Я настоял и сейчас настаиваю, фактически, на том же... Семья есть семья, - осторожно добавил Семен, поскольку видел, как рьяно подруга его юности норовит возобновить былое, а ему этого пока не очень хочется. - Если вы уж сами поругаетесь... Я имею в виду без меня, тогда другое дело.

Он решил относиться к ним одинаково, несмотря на открытую нелепость и скрытое лицемерие этого внезапно осенившего его решения. После еще нескольких вялых пререканий, Людмила сдалась, почуяв, что таким лобовым натиском Семушку не взять. Согласившись с его доводами, она заметила, как он облегченно вздохнул, и поняла, что поступила разумно.

- Все правильно, насильно мил не будешь, - с некоторым наигрышем воскликнула она. - Только дай, я хоть пол немного подотру, а то ведь сажи сколько...

- Нет, нет, ради Бога, я сам, я сам, ничего страшного, - торопливо перебил Семен и чуть ли не подтолкнул их к выходу.

 

К началу страницы

 

Страницы 1 2 3