Поэзия I Проза I Публицистика I Литературная критика

Лаконизмы I Книги I Отзывы I Интервью

Стихи Ленчика на РифмеРу

на главную

 

Баннеры для обмена

Проза

 

Трамвай мой - поле (отрывок)

 

Свадьба. Фатальная история (отрывок)

 

Диссидент и пожарница

 

Случай с енотом

 

Лев Ленчик. Случай с енотом (рассказ), ж-л "Контур" 2000

 

Страницы 1, 2

Случай с енотом

 

Дженнифер ехала в аэропорт встречать дочь. Самолет прилетал в ужасное время, в час вечернего пика, когда дороги кишат машинами, как муравейники муравьями. Она сидела в потрепанном голубом "Кавалере" фирмы "Шевроле", держась за руль обеими руками, перебирая в уме светофорные перекрестки, которые ей надлежало пересечь до выхода на скоростную трассу. Движение было пока сносным, и "Кавалер" ее, хотя и зажатый уже разномастной автомобильной публикой, все же шел достаточно свободно.

Она не торопилась увидеть дочь - она торопилась попасть в аэропорт до появления дорожных пробок.

Приезд дочери ничего приятного не сулил. Взбалмошное своенравное дитя, бросившее колледж в знак солидарности с уволенным профессором-расистом, решило, видите ли, осчастливить, наконец, и мать и пожить с ней зиму. Профессора на работу, конечно, восстановили вскорости, а эта дуреха осталась, разумеется, ни с чем. То есть, не совсем ни с чем, - ни с чем еще было бы куда ни шло, - а с чернокожим привеском, от которого его ученый папочка наотрез отказался. Дженнифер внука еще не видела, но знала, что как только увидит, будет ему хорошей бабушкой, несмотря ни на что. Конечно, ей приятнее было бы возиться с белым ребенком и в условиях настоящей семьи, когда есть настоящий законный отец, но причем здесь дети? Разве мальчик виноват в том, что у его мамочки мозги набок подвинуты?

Она понимала, что и мальчик этот может вырасти с подвинутыми набок мозгами, но думать об этом сейчас не хотела. Она хотела надеяться на лучшее. Как знать, может быть, и дочь ее порастрясла уже, наконец, свои идеалистические фантазии. Не оставаться же ей, в самом деле, вечной идиоткой. Небось, жизнь тоже должна была чему-то научить.

На последнем пролете дорога, обрамленная высоким кустарником, зазмеилась и покатилась вниз, открывая перспективу вознесенных к небу рекламных щитов и, словно прилипших к земле, неказистых построек малого бизнеса. Еще один светофор - а там уже и безостановочная трасса. Дженнифер выдвинула из панели подвесную пепельницу, нажала на кнопку зажигалки и, доставая сигарету, поругала себя за то, что пепельница снова полна окурков, потому что она, неряха, снова забыла опорожнить ее на заправочной станции. Когда зажигалка, щелкнув, выскочила из гнезда, Дженнифер поднесла ее к сигарете и краешком скошенного на раскаленную спираль взгляда заметила енота. Большой, тучный, пушистый, он лежал неподвижно в двух-трех футах от обочины, совершенно отрешенный от пробегающих колес, от рева и визга пролетающей мимо жизни. У нее сжалось сердце.

У нее всегда сжималось сердце, когда она встречала этих невинных зверенышей, распластанных на асфальтных лентах дорог и обочин. Часто убитый зверек валялся до тех пор, пока полностью ни испарялся под солнцем или под ветром, или под воздушным потоком, образуемым от быстро несущегося транспорта.

Каждый раз пролетая мимо этого печального зрелища, совсем неизбежного и неотвратимого в век больших скоростей, она намеревалась остановиться, поднять беспомощное создание и отнести его в заросли, подальше от ненужных дополнительных увечий и жестокости судьбы. Но ни разу она этого не сделала, а вместе со всеми уносилась дальше, подгоняемая инерцией мчащегося автомобильного стада и давая себе слово, что в следующий раз уж наверняка и несомненно остановится.

Этот следующий раз случился, наконец, сейчас. У нее сжалось сердце - и она вдавила педаль тормоза. Ее резко мотнуло вперед. Сигарета, благо не прикуренная, вместе с зажигалкой, упала на новый плащ, купленный всего неделю тому назад. Завизжали колеса. "Кавалер" заглох и замер в шаге от несчастной пушистой жертвы. В то же мгновение визг и лязг тормозов, звонкие удары бамперов друг о друга, скрежет железа потрясли все вокруг.

Дженнифер выскочила из машины и подбежала к еноту. Он смотрел на нее мертвой стеклянной лазурью глубоко посаженных глазок и острой мордашкой. Она было растерялась поначалу, не зная, что дальше делать, потому что, кроме кошек, никакой живности до этого в руки не брала. Оглядываясь, словно ища у кого-то помощи, она в ужасе обозревала следы катастрофы, сотворенной ее внезапным торможением. Машины глядели вкось и вкривь, иные - с вывернутыми рылами, вывернутые поперек дороги, замершие в кювете, а одна лежала даже на собственной крыше, колесами кверху, как побежденная черепаха на собственном панцире. Люди, повылазившие из них, обвиняли в случившемся друг друга, ругались, доказывали, требовали друг у друга информации о страховках. Молодящаяся особа в очках, в красной широкополой шляпе, вышедшей из моды лет сто тому назад, подбежала к Дженнифер едва ли не с кулаками и своим писклявым голоском обрушила на нее глыбы отборного мужицкого мата.

Соединение писклявости и мата, вылетающего из напомаженных губ, при других обстоятельствах могло бы вызвать только смех, но сейчас Дженнифер ощутила резь в глазах. На них наворачивались слезы. Присев на корточки, она подняла енота, прижала его к груди и, выпрямившись, но не поднимая головы, пошла с ним в близлежащие кусты под ненавистным градом взглядов и обидных слов.

Все это бурное происшествие заняло не более пяти минут, так что Дженнифер почти не сомневалась, что поспеет в аэропорт вовремя, хотя, конечно, волновалась немного, поскольку час вечерних пробок приближался катастрофически быстро. Она уже вновь было сидела в мягком салоне своего "Кавалера", вот-вот готовая повернуть замок зажигания, когда услыхала пронзительный визг сирены и тут же в потоке встречного движения увидела приближающуюся полицейскую машину с разноцветными вращающимися огнями. Машина пересекла широкий овраг, разделяющий дороги, и остановилась перед "Кавалером", лицом к лицу, нарушая правила движения.

Ну что ж, теперь она явно опоздает.

Он был не молод, этот полицейский. Обычно все они, в особенности, дорожные патрули - молодые и изящные. Почти дети. И в сознании ее, пока он приближался, инстинктивно мелькнула мысль о возможности психологической защиты по линии "мать - сын". Мол, так и сяк, сынок, еноты тоже, между прочим, твари Господние - и допустимо ли убивать их столь варварским способом! Но этот в сынки явно не годился, потому что был не молод.

Позже она будет утверждать, что заметила это сразу, еще до того, как он вышел из машины. "Как только глаза наши встретились сквозь стекла, как только ты подрулил..." - будет припоминать ему она и будет улыбаться при этом всем своим широким ртом, обнажая тонкие, редко посаженные и почти коричневые от курения зубы. И он не будет ничего отрицать, потому что так, действительно, на самом деле, и было. И еще она будет позже утверждать, что как только увидела, что он не молод, тотчас же поняла, что успеет вовремя встретить дочь. И наконец, самое невероятное: она, вроде бы, сразу догадалась, что зовут его Рональд и что он старый холостяк. Есть такое двенадцатое чувство. Когда делаешь что-нибудь очень хорошее, перед тобой распахиваются небесные врата щедрости и за содеянное Бог воздает тебе сторицею.

Она не только успела к прилету дочери, она даже имела несколько минут в запасе, которые использовала на то, чтобы остановиться у цветочного киоска и купить три красных гвоздики на длинных стеблях. Она знала, что в реестре ценностей ее чада цветы не ахти как важны, но все же - это знак внимания, который не может не быть ей приятным. И потом, цветы могли в данном случае выполнить функцию лакмуса: если примет, значит изменилась, а нет - тогда нет. Тогда надо быть готовой ко всему. И наконец, она должна признаться самой себе, что быть сегодня с цветами - это ее личная прихоть, блажь души, наполненной предчувствием праздника. Да, именно праздника, который, подобно порыву ветра, столь негаданно объял ее в тот самый миг, когда глаза их вдруг встретились. Ее глаза и глаза этого немолодого полицейского, которого она тут же мысленно назвала Рональдом - и не ошиблась.

- Послушай, - сказала она ему, - я не нарушала правил движения, я остановилась, чтобы подобрать бедное животное - и все.

Она смотрела на него, широко улыбаясь, зная, что он все равно потребует документы. И он потребовал. Он сам был похож на енота - большой, грузный. Он взял у нее права и пошлепал в раскачку к себе в машину, очевидно, сверять их по компьютеру. А она в это время глядела на его тяжелую фигуру и думала: люди верят в переселение душ - почему бы и ей не поверить? Душа убитого енота пришла к ней в другом телесном оформлении. Енот Рональд. Иначе, откуда он взялся? Ведь таких старых... ну не старых, положим, - пожилых... Ведь таких пожилых и неуклюжих полицейских уже давно нет в природе. Обойди все полицейские участки мира - черта с два найдешь такое чудо. Разве что в начальниках.

Она вышла из своей машины, подошла к его и, наклонившись и просунув голову в открытое окошко, сказала:

- Сделай милость, я тороплюсь в аэропорт встретить дочь с ребенком. Нельзя ли отложить заполнение бумаг на потом? Обещаю быть у тебя в участке сразу же после аэропорта. Нет, серьезно. Поверь моему слову.

И говоря так, она улыбалась, и особенно широко - на последних словах. А про себя подумала: дура, как же он может поверить, если ты так открыто вертихвостишь. Но он поверил. Поверил и сказал: хорошо, вместо прав, оставь какой-нибудь другой документ, и встретимся в таком-то участке.

Ей показалось, что она ослышалась. Подлезая к нему со столь небывалой идеей, она вовсе не рассчитывала на успех, потому что ни о чем подобном в жизни своей не слыхивала. Думала, просто слегка пококетничает - и с чем пришла, с тем и уйдет. А оно вон как обернулось. Нет, он явно не настоящий. Он явно тот самый енот, которого она только что захоронила и который вот воскрес в другом теле. Ничем другим не могла она объяснить ни поразительного сходства его с енотом, ни нахлынувшего внезапно ликования души.

В длинной коридорообразной кишке, протянутой от самолета в зал ожидания, Линда показалась в числе последних. В одной руке она держала младенца, свисавшего животиком вниз, а в другой - полиэтиленовый мешок и пару кедов. В цветных шароварах и одних носках - без обуви! - она стремительно приближалась к поредевшей толпе встречающих, близоруко вглядываясь вперед сквозь завесу прямых и длинных волос, которую она то и дело отбрасывала на сторону резкими движениями головы.

Картина была до боли знакомой, но Дженнифер наказала себе сдерживаться и ничего плохого не замечать. Она протолкнула себя сквозь толпящийся люд навстречу дочери и, не решаясь поцеловать, - попробуй поцелуй ее! - потянулась к малышу. Но и тут дала маху. Линда увела руку с ребенком назад, подсунув матери мешок и кеды.

- Как же ты, как же ты? - бормотала смешавшаяся Дженнифер, не зная, что делать и как держать себя. - Дай же мне хоть ребенка поцеловать... Как зовут-то его, скажи хотя бы?

- Дэйвид - бросила Линда нехотя, как будто сделала одолжение.

- Дэйвид, Дэйв. Какое чудное имя! Я вот кроватку ему купила. Тебе понравится, - радостно выдавливала из себя Дженнифер, хотя и поняла уже, что никакая радость ее никому не нужна, что все эти ее сердечные пузыри и знаки внимания - чистейшая глупость в глазах Линды и плебейство.

И все же, когда выбрались из толпы, она не удержалась и протянула дочери цветы.

- Ну ты, мать, совсем с ума сошла! - взвилась дочка. - Кто же режет живые цветы?!

Рванув из рук матери гвоздики, она резким и решительным шагом направилась к мусорной урне и со всего маху буквально воткнула их в нее. Дженнифер обомлела. "Ненормальная," - сказала она и тоже бросилась к урне. На двух цветках стебли были уже сломлены, а головки смяты. Но один, вроде, уцелел. Она бережно зажала его в руке, отходя и отводя руку в сторону, словно ожидая повторного нападения. Однако на этом поладили. Обдав мать презрением, Линда пошла дальше, уверенно и широко ставя ноги, в одних носках, с плачущим сыном подмышкой.

Высокая и крупная, она казалась хозяйкой вселенной.

Бандитка с большой дороги.

Поравнявшись с ней, Дженнифер услышала:

- Вот если тебе отрезать голову и подарить кому-нибудь для минутного удовольствия, приятно было бы?

Отвечать было бесполезно. Она могла бы ядовито ввернуть, что такое, мол, сногсшибательное сравнение может прийти на ум лишь натурам незаурядным и потому ей ничего другого не остается, как только гордиться своим в высшей мере оригинальным чадом, но мысль о том, что ее дочь - больна, - эта горькая мысль заставила промолчать. С той же горечью поняла она и то, что все имущество Линды умещено в этом полиэтилене, который легче обыкновенной хозяйственной сумки. И если она все же спросила ее об этом, то не потому, что сомневалась, а просто для того, чтобы разрядить гнетущее молчание.

- А багаж тебе брать не надо? - спросила она, когда заметила, что дочь прошла мимо входа в багажный зал.

- Весь мой багаж у тебя в руке, - отрубила Линда, но спустя минуту миролюбиво добавила: Ты ведь знаешь, мать, что барахло мне ни к чему.

Как мало матери нужно, подумала Дженнифер, и огонек надежды, сверкнув в груди, прожег глаза ее нежным влажным блеском. Приободренная им, она позволила себе еще одну смелую вылазку. Перед входом в гараж она протянула дочке кеды в надежде, что та их, наконец, наденет. Не идти же босой по цементному настилу. Ведь осень уже. Люди в плащах и пальто. Но не тут-то было. "Не беспокойся", - бросила Линда - и даже не остановилась, и даже не повернула головы.

Пришлось проглотить и это. Пришлось собраться духом и ускорить шаг, чтобы быть чуть впереди и указывать дорогу к машине.

Она не уступала дочери в росте, но от чрезмерно раздавшегося с возрастом зада, неуклюже переваливалась при ходьбе и виляла им, как слониха. Со стороны все это выглядело довольно комично. На всем протяжении их шествия люди то и дело оглядывались на них, привлекаемые, очевидно, не только плачем ребенка. Пару раз Дженнифер порывалась взять его к себе на руки, но Линда прочно не допускала. Он успокоился, когда уселись в машину и она удостоила его грудным молоком. Успокоился и удовлетворенно засопел, и пока выезжали из аэропорта, и пока пробивались сквозь густой водоворот машин к кассам, расставленным поперек платного шоссе, наподобие речных дамб со шлюзами, никто из них не проронил ни звука.

Незаметно приладив висевшее перед ней зеркальце так, чтобы в него попадали находящиеся позади дочь с внуком, Дженнифер периодически поглядывала на них. Лицо Линды, чуть склоненное и повернутое на косяк передней дверцы, было неподвижным и совсем отрешенным, а глаза, несколько выпученные, шарообразные глаза, - единственное, что было на лице от Дженнифер, - сосредоточенно вглядывались во что-то, им одним известное, причем с такой безучастностью, словно неожиданно познали последнюю меру падения и невосполнимой утраты.

- Я думаю, тебе не стоит так расстраиваться. Я взяла отпуск, буду всю неделю с вами... Буду варить вам, поправишься, окрепнешь...

"...И постепенно снова найдешь себя", - хотела добавить Дженнифер, но не вышло. Слова застряли в горле - боялась, что расплачется.

Она видела, как Линда подняла голову, сцепила лицо сложенными в клешню пальцами, провела ими от скул вниз к подбородку, сжимая и без того узкие, впалые щеки, сдавила с краев тонкую нитку губ, превратив их в клюв птицы, - губы, как у отца, тонкие, холодные, - и проделав все это, вонзила в Дженнифер взгляд, полный уничтожающего высокомерия и упрека.

И Дженнифер не выдержала и расплакалась, но не только из-за этого высокомерного взгляда, а вообще из-за всего. Все вместе сошлось вдруг и сдавило ее единой болью безысходности и отчаяния. Все вместе. И то, что у нее такая дочь, и то, что она ошиблась, что ее дочь нуждается в заботе и ласке, и то, что дочь ее несчастна и больна и никто не в силах ей помочь, и то, что дочь ни капли не изменилась, а осталась такой же деревянной самоуверенной идиоткой, как и была, и то, что ее собственная судьба тоже ни к черту не годится, и за что она ни берется, ничего путного не выходит, и то, что жизнь прошла, и то, что она одинока и будет одинокой уже до самой смерти, и то, что она теперь совсем потеряла себя и не знает, как держаться с этой злюкой, которая совсем чужая, не знает, о чем с ней говорить и как жить с ней всю зиму... всю зиму...

- Перестань реветь, как белуга. А не то, я и дня с тобой не буду... Да ты слышишь, что ли?.. За дорогой лучше бы следила, а то, чего доброго, и аварию совершить нетрудно... Чего доброго, с тобой еще и разобьешься...

- Почему ты так ненавидишь меня?

- Дело не в "ненавидишь". Просто надо думать немного о достоинстве. Человек не должен быть тряпкой.

О да, это ты, голубушка, умеешь. Не быть тряпкой ты, пожалуй, умеешь. Но и мать свою делать тряпкой и топтать ее без конца - в этом ты тоже мастерица немалая. Дженнифер еще всхлипывала, но в ней накручивалось уже и нечто другое. Надо думать о достоинстве. О себе, о своем новом знакомом, этом еноте в полицейских доспехах, который столь мило с тобой обошелся.

Надо влюбить его в себя и бежать с ним... бежать... ни о чем не задумываясь, никого не жалея. Жалея только себя. Надо думать о достоинстве. Всю жизнь она мечтала о Гавайских островах, о домике на берегу океана, о рыбаке с просоленной кожей и крепкими рабочими руками.

Господи, да на черта ей рыбак - а полицейский плохо? Она продаст свою квартирку, да и он, может быть, не совсем нищий - у полицейских неплохая зарплата - и она, и он продадут все, что у них есть, и отправятся на Гавайи и поселятся там, и будут жить вместе до самой старости под палящими лучами любви и солнца. Еще полчаса тому назад, перед столь распрекрасной встречей с Линдой, она не знала, как ей быть. То ли сразу, как обещала, ехать в участок, то ли прямо домой, а участок отложить до завтрашнего утра. Теперь она знает, как ей быть. Она отдаст Линде машину и ключи от квартиры, а сама высадится около участка. Небось, сумеет и поесть, и помыться сама. Ванная в порядке, в холодильнике тоже полно всякой всячины. Не маленькая, сама справится. Да и с малышом как-нибудь разберется. Ты права, моя доченька, человек не должен быть тряпкой.

Ей почему-то вновь показалось, что Линда к ней все-таки расположена.

Дура, с чего это она взяла, что дочь ненавидит ее! Просто характер строгий. Да, Линда к ней расположена и готова с ней разговаривать. И она готова разговаривать с ней тоже. Мало-помалу она успокаивалась и начинала чувствовать себя все более и более уютно в мыслях о нем, в связанных с ним мечтаниях, в различных картинках из их будущей совместной гавайской жизни, мелькавших в сознании то так, то этак. Дорога была нетрудной, много внимания не забирала. Машины шли впритык друг к другу тремя ровными лентами со скоростью, мягко говоря, черепашьей. Единственно, как мог нашалить в этих условиях ее видавший виды "Кавалер", - это не на шутку разгорячиться. Поэтому стрелка термометра была постоянно подключена к полю ее зрения и подсознания. А когда в салон подобрались сумерки и стрелка стала плохо заметной, она включила фары, а следовательно и всю внутреннюю панель счетчиков и приборов. К этому времени блески фар начали уже появляться и во встречном потоке беспрерывно ползущего, нескончаемого чудища прогресса.

Надо же было такому случиться - все в один день, все сразу. И он, и Линда - два абсолютно различных полюса надежды и страха. И как можно их совместить и примирить, и уладить, чтобы не сшиблись, не исключили друг друга?

К началу страницы

 

Страницы 1, 2