Поэзия I Проза I Публицистика I Литературная критика

Лаконизмы I Книги I Отзывы I Интервью

Стихи Ленчика на РифмеРу

на главную

 

Баннеры для обмена

Проза

 

Трамвай мой - поле (отрывок)

 

Свадьба. Фатальная история (отрывок)

 

Диссидент и пожарница

 

Случай с енотом

Лев Ленчик. Случай с енотом (рассказ), ж-л "Контур" 2000

 

Страницы 1, 2

 

Случай с енотом

(окончание)

 

Она рассказала Линде о случившемся, - о еноте, о матерившейся визгливой старухе в допотопной шляпе, о благодушном полицейском, - стараясь не входить в эмоции и опустив, естественно, весь интимный подтекст. Дочь выслушала, не подав ни одной реплики, но все же заинтересованно. По крайней мере, Дженнифер так чувствовала. Она должна была так чувствовать, чтобы раскрепоститься и подготовиться к совсем, совсем другому.

 

Можно звать тебя Енотом?

Можно я Енотом буду тебя звать?

Послушай, не назвать ли нам тебя Енотом? В память о том... Вы так похожи! Ведь для меня ты все равно Енот. Воскресший Енот. Добрый Енот. Мохнатый, случайный, любимый...Она входила в полицейский участок как раз на грани дня и ночи. С одной стороны неба еще виднелась бледная лепешка солнца, а с другой - значительно повыше - висела уже мутно-белая луна, временами казавшаяся полупрозрачной, как плазма или дымчатое стекло.

В участке его не было. Сказали должен быть с минуты на минуту.

Дженнифер не была ни вдовой, ни разведенной, ни замужем. У нее был муж, точнее, есть муж, но уже много лет они не живут вместе. В сущности, если говорить о непрерывности, то она не помнит, был ли такой период в их жизни, когда б они жили вместе более одного года. Возможно, в самом начале, до рождения Линды. Как только родилась Линда, они начали разъезжаться и съезжаться. Точнее, началась пора его уходов и приходов, или еще точнее, это она, Дженнифер, стала то выгонять его, то пускать обратно, пока, наконец, лет семь тому назад ни отрезала навсегда. Она пошла на этот окончательный разрыв не потому, что он был уж таким отъявленным негодяем или неверным супругом, а потому что, рано пристрастившись к наркотикам, он стал ранним импотентом. Импотент как импотент - на лице ничего не написано. Днем еще куда ни шло, а ночи - эти проклятые ночи без сна, когда рядом здоровый, но ни на что не годный мужик. Можно было с ума сойти. Однажды, преодолевая стыд и унижение, она взяла все-таки его палец и сама завела его в свою бедную матильду. Потом раз от разу - не часто, конечно, а по особым праздникам - стала это повторять уже напрямую, в наглую, ни его не стесняясь, ни себя.

Господи, что это была за пытка! Но она шла на нее ради мамы, ради отца, - развод был для них концом света, - ради Линды, разумеется, и вообще, чтобы сохранить семью. Разве такие вещи можно кому-то объяснить? Разве это для кого-то причина? Так что, видит Бог, она старалась ладить с его недугом и хоть как-то приспособиться. Но попробуй приспособить медведю пуанты. То же самое случилось и у нее. Ему, видите ли, не нравилось. Ах, не нравится - тогда с Богом. Тогда живи, как знаешь, а меня избавь.

После него - никого у нее не было. Порой, правда, примазывались разные, но один жиже другого. Все какие-то хиленькие, слюнявенькие. Рисковать боялась. К тому же Линда отнимала всю жизнь. То одно выкинет, то другое.

В тринадцать лет она забеременела и заявила, что не допустит убийства беззащитного существа и готова стать матерью. Благо, после одного из футбольных матчей, в котором она играла наравне с ребятами, будучи на четвертом месяце беременности, у нее произошел выкидыш. Благо, разумеется, - для Дженнифер, для нее же - ужасно, конец жизни. Думали, руки на себя наложит. Замкнулась, как сурок, никакой деятельности, месяц в школу не ходила.

Однако уже через год - все как ни в чем не бывало. Все вернулось на круги своя. И самоуверенность до небес, и дерзость, и никаких авторитетов. Умнее всех. Сначала активно полезла в антиабортное движение, потом сблизилась с организациями, ратующими за негритянское равноправие, потом, уже будучи в колледже, приняла ислам и стала пламенной сторонницей зажигательных идей Фаррахана, на которых, как видно, хорошенечко обожглась, оставшись с обугленным отпрыском одного из его сподвижников. Какое коленце она выкинет завтра - Дженнифер не знает. Она хочет надеяться, что дочка, наконец, угомонилась и будет жить, как все. Дай-то Бог! Хотя верится в это - ох - с каким трудом.

- Можно я буду звать тебя Енотом? Не обидишься?

Все-таки спросила, стерва. А почему, собственно, стерва? Ведь видит, небось, как стелится перед ним, тает. Разве любящая обидит? Они сидели в баре на высоких узких табуретках за высоким узким столом - коленями в колени - в самом отдаленном углу. Она предложила кино, но он, не жеманясь, признался, что в кино нужды не испытывает.

- У меня работа почище любого кино, - добавил он и высказался в том смысле, что, если она не возражает, то он не прочь где-нибудь перекусить.

Какие могут быть разговоры, где-нибудь перекусить гораздо интересней всякого кино, она и сама изрядно проголодалась. Все складывалось самым чудесным образом. Это его контрприглашение было, в сущности, первой весточкой того, что и она ему не безразлична. А согласись он на кино, кто знает, это могло быть просто из вежливости. Вообще, пока дожидалась его, прилично нервничала. Слишком лезть - подумает шлюха. Ничего не делать - страшновато, потерять можно. Надо было найти границу от и до и не переступать ее ни влево, ни вправо. Так она и повела себя, как только снова его увидела. Он сказал, что никаких бумаг на нее не писал и писать не будет, и протянул ей ее водительские права:

- За неимением состава преступления.

- О нет! - возразила она, настраиваясь на тот смешливый тон, которым так умно блеснула еще там на дороге. - Скажи, что нравлюсь тебе, тогда и справедливость будет восстановлена, а то "за неимением состава"...

Он потупился, покраснел, пытаясь выдавить из себя нечто умное, и тут она пришла ему на помощь с крайне серьезным предложением сходить вместе в кино, которое все равно прозвучало как шутка, потому что она не переставала при этом весело смеяться. Они вышли из участка вместе. Она думала, что они усядутся сейчас в его полицейскую машину, большую и нарядную, начиненную всякой разной дорогой электроникой, и предвкушала уже радость особого почета и, по-своему, даже некоторого шика. Но он направился к какой-то захудалой, невзрачной клячонке, раза в два меньше еще, чем ее бедняга "Кавалер", которая стояла в конце квартала. Неужели его? Оба широкие и высокие, они с трудом втиснулись в этот малюсенький драндулет.

- Чудная машинка, - не преминула весело съязвить она, - наверное, коллекционная?

Другой неожиданностью, впрочем, более приятной, было для нее то, что он повез ее не сразу в ресторан, а сначала к себе домой, чтобы переодеться. Прекрасно! Словно он подслушал ее беспокойство на предмет того, как неловко ей будет весь вечер в сопровождении полицейского мундира. Подслушал - и принял меры. Он предложил ей подняться к нему, но она наотрез отказалась. Успеется, не все в один вечер.

И вот они в баре. Сначала были в ресторане, заправились до отвалу, а теперь вот в баре. Сидят, коленями друг в друга упираются, легкая джазовая мелодия плывет над ними. Она потягивает "Шабли" из приземистого бокала, а он из высокого фужера - кока-колу. Говорит, ни разу в жизни хмельного не пробовал, даже пива. Ну что ж, это несчастье она как-нибудь переживет. Ей, находящейся слегка под парами, все равно кажется, что и он не отстает.

- А что, ловко я тебя окрутила? А? Ну признайся.

- Признаюсь, - говорит.

- А хочешь, я буду Енотом тебя называть?

- Нет, не хочу.

- Почему.

- Я уже сказал. Не называй меня Енотом.

- Но почему же? Почему?

- Не положено.

Он берет ее руку и подносит к своим большим пухлым губам. И не целует, а мягко проводит ими, едва касаясь кожи. И большими светло-серыми глазами смотрит на нее с добродушной плотоядностью хорошо упитанного кота. Кот или енот? Не то и не другое. Просто крепкий мужик. Неуклюжий, некрасивый, с конопатым лицом и жиденькой соломенной шевелюрой, но такой очаровашка. Плотный, здоровенный, великодушный и без суеты. О таком говорят: основательный.

Она опустошает уже второй бокал вина.

- Еще?

- Еще.

Она закуривает и щедро пыхтит, окутывая их обоих клубами дыма. Ему не очень приятно, но он улыбается таким же, как и у нее широким мясистым ртом. И зубы у него такие же редкие, как у нее, правда, намного пошире и белые-белые - не курит.

- А знаешь откуда эта гвоздика?

У них на столе, в высоком стакане с водой стоит ее гвоздика. Еще оттуда, с аэропорта. Гвоздики живучие. Она намерена принести ее домой. Она рассказывает ему о ненормальной вспышке, чуть ли ни бешенстве, охватившем Линду из-за этих цветов. Он слушает очень внимательно, а по окончанию рассказа наклоняется, захватывает ее бровь двумя губами своими и, повременя, словно задумавшись, втягивает ее на кончик языка. Этот искушенный жест утонченного эротизма никак не вяжется с его крупным неповоротливым телом и замедленным умом - и она хохочет.

- Видишь ли, - говорит он, очевидно, обескураженный ее неуместным смехом, - если ты рассказала это для того, чтобы узнать мое мнение, то я скажу так...

Она, конечно, снова прыснула и залилась смехом от такой протяжной занудливости, чем ввергла его в еще большее смущение. Она прерывала смех извинениями и остановилась лишь тогда, когда сама почувствовала неловкость. Над енотами не смеются, дура. Их любят, как детей.

- ...то я скажу так, - повторил он упрямо в той же интонации, с какой начал, - Твоя дочь, возможно, права. В своей потребительской гонке мы уничтожаем природу и вообще все живое.

Вот так. А она уже возомнила, что столь фамильярное обращение с ее бровью должно было означать полнейшее с ней согласие. Однако ни спорить, ни топтаться на этой теме не стала.

- Ты добрая душа, - сказала честно и спокойно, и неожиданно для себя самой отвесила ему нежный, сердечный поцелуй.

Они покинули хмельное гнездо, когда ее колено, нечаянно соскользнувшее, наткнулось на его крепыша. Второй раз она ощутила ту же мощь уже на улице, стоя неподалеку от его драндулета. Распахнув ей плащ, он обнимал ее жадно, неистово, вжимаясь в нее всем своим огромным телом, упираясь бесстыдным крепышом в нижнюю часть ее живота.

У нее кружилась голова, в особенности, когда, запрокидывая ее, она ощущала у себя на шее его рот. Не целующий, не кусающий, а делающий нечто такое, от чего упадала душа и перехватывало дыхание. Дыша открытым ртом, обращенным к стадам облаков, летящих в лунной подсветке, она, казалось, вечно могла вдыхать в себя все это кружащееся колесо неба, которое было и над головой, и под ногами, и со всех сторон. Она не помнит. Она совсем не помнит, как они очутились у нее дома, у нее в спальне, у нее в постели. Наверное, потому не помнит, что время, затраченное ими на проезд от ресторана до спальни, куда-то провалилось. Все как-то соединилось вне ее сознания, которое пребывало в каком-то совсем ином, нездешнем измерении, - там, где господствуют совсем иные законы пространства и времени, и сопряженности людей и предметов, и всего-всего. Она не знает. Она очнулась и увидела, что они в ее постели. Он отвалился от нее и скатился на спину, как туша убитого зверя, когда ее переворачивают охотники. Она вышла в кухню, уселась за стол и почувствовала, что у нее по щекам текут слезы.

Енот-бегемот. На пятом десятке лет это был, в сущности, первый ее мужчина.

Она закурила. И пока курила, и пока думала о том, какое счастье ей улыбнулось с этим енотом и как они будут жить вместе, всюду ходить неразлучно, наслаждаться друг другом, как вместе купят домик на одном из Гавайских островов и переедут туда, ее взгляд машинально натыкался на различные следы недавней активности, оставленные Линдой. На столе стояла хлебница, но пустая. Начатая буханка хлеба лежала рядом, совершенно раскрытая, брошенная на быстрое зачерствение. Целлофановый мешочек, в который ее надлежало завернуть, валялся на полу, рядом с закаканными детскими дайперсами и лужицами пролитого молока. Капли молока, хлебные крошки, развернутая палочка сливочного масла, грязные вилка с ложкой, нож, вымазанный горчицей, - все это тоже оставалось на столе. Над газовой плитой горела встроенная в вытяжной навес лампочка, а в раковине под краном была навалена гора посуды, словно обедала здесь не одна Линда, а, по крайней мере, полк солдат. Дженнифер не стала ничего убирать, только подобрала дайперсы и бросила их в ведерце для мусора и, прикрыв масло краями оберточной бумаги, положила его в холодильник. Завтра. Все остальное - завтра. Она встанет пораньше и, пока они проснутся, все успеет помыть и прибрать. Она была рада, что Линда, не церемонясь, хорошо, как видно, поела и успешно справилась с ребенком. Это - главное. И само по себе, и в связи с тем, что для нее, для Дженнифер, это был некоторый знак потепления со стороны дочери, приятие ею домашних, пустяковых, но столь значительных мелочей жизни.

Знак потепления. Она всегда ухитрялась находить в людях то, чего в них либо вовсе не было, либо едва мерцало. В дочке - знаки потепления, у всех остальных, кто бы они ни были, - знаки доброты и чуткости. По самому складу своей натуры она была убеждена, что если она столь открыта и щедра к жизни, то и жизнь не может не платить ей тем же.

Выключив в кухне свет, Дженнифер на цыпочках, чтобы не скрипеть половицами, прошла в ванную, где тоже обнаружила яркие приметы недавнего хозяйствования любимой доченьки. Ее смятые шаровары лежали на коврике под самым унитазом. Очевидно, как сидела на нем, так и стащила с себя вместе с трусами-плавками, не нарушая симметрии двух кругов от ног. Несколько смятых полумокрых полотенец свежей горкой лежали на крышке слива, а все вокруг крана, включая расческу и всякие разные склянки-банки с благовониями, было облеплено волосом. Пахло человеческим телом, паром, духами, туалетным мылом, теплом нерастраченной родни и устоявшегося семейного быта - ценностями, которыми она больше всего дорожила и которых была почему-то всегда лишена. Она выдвинула ящик для грязного белья, побросала в него все тряпки и с удовольствием подмылась. Давно уже с такой радостью не дотрагивалась она до себя, будучи довольной и лицом своим, и телом. Она глядела на себя в зеркало и думала о том, что лицо ее, хотя и не ахти какое красивое, а все же ужасно симпатичное, доверительное и жизнерадостное. То же самое и тело. Уже давно не первой молодости и с чрезмерной, возможно, мясистостью, но все же более или менее пропорциональное и уж, наверняка, очень женственное. Вот только, задница, может быть, чересчур раздалась, так и это беда небольшая, потому что и на нее, как видите, любитель нашелся. Да еще какой! Специально освежающим раствором она побрызгала себя подмышками и совершенно голая, как в юности когда-то, и опять же на цыпочках, чтобы не скрипеть, прошла в спальню. Она не чувствовала, как в это время в другом конце коридора, прислонившись к раскрытой двери, стояла Линда и заспанными глазами смотрела ей вслед, и ничего не видела, кроме двух тяжелых огромных ягодиц своей матери, плывущих, как в мираже, в луче блеклого света, непонятно откуда здесь взявшегося.

Дженнифер примостилась на боку, поближе к любимому, уткнувшись лбом в его мягкую великанью руку чуть повыше локтя, и почти сразу провалилась в сон. Во всяком случае, шума воды, спущенной в туалете Линдой минутой позже, она уже не слышала.

Она проснулась с первым лучом малого осеннего солнца и ощутила, что одна, и была благодарна ему за то, что вовремя смылся. Чудесно, никаких объяснений с Линдой - все же побаивалась их - не предстоит. Не надо ни краснеть, не изворачиваться, не доказывать, что это, мол, серьезно, навсегда, на всю жизнь. Так уж она и поверит. Да и кто поверит? Дженнифер и самой-то не очень верилось. Вернее, то верилось, то нет. Как бы там ни было, но с первой встречи и прямо в постель - приличного мало. А с другой стороны, бывают же чудеса. Может быть, это как раз то самое чудо и есть. Она улыбнулась, охваченная оптимизмом и верой, и, соскочив с кровати, стала шарить глазами, что бы такое на себя набросить. Если это правда, что там, в небесах, есть некий всесильный справедливец, то он уже достаточно ее поиспытывал, и теперь мог бы быть чуть поласковей. И снова богатая фантазия подсунула ей ни что иное, как все те же Гавайские субтропики. Голубой океан, пальмы, пляжи, она с ним в обнимку, непременно в обнимку, душа в душу. Оба - загорелые гиганты. Она - в голубом сарафане, он - в голубой распахнутой сорочке, с огромным голым - в три обхвата - животом, который она безумно любит и то и дело целует с какой-то вызывающей хулиганской лихостью.

Проклятое телевидение! От его красочных соблазнов чего только не втемяшится!

Убирать она начала с кухни. Перемыла посуду, надраила до блеска конфорки от газовой плиты, тщательно вымыла пол - не шваброй, а руками, лазя на карачках, плитку за плиткой, во все малодосупные уголки. С таким же вдохновением навела она марафет и в ванной. Все в руках у нее спорилось, душа пела, окрыленная добротой и надеждой, и еще этим пронзительным, невыразимым желанием обставить жизнь дочери и внука какой-то особенной чистотой, уютом и удобством.

Она услыхала плачь ребенка, когда закладывала белье в стиральную машину. Ну вот, они уже и проснулись, а у нее еще не готов завтрак.

Царский завтрак она спланировала на сегодня. Фермерский сыр со сметаной, яичницу-глазунью с ветчиной, салат из свежих овощей и большие круглые оладьи с медом или клубничным вареньем. Приготовить это - времени много не займет, конечно. Но с оладьями можно и не успеть.

Когда Линда с плачущим Дэйвом на руках вышла в гостиную, Дженнифер размешивала в миске мучной раствор. Она уже взбила яйца, растерла в них сахар и вот стояла теперь, в одной руке держа ложку и помешивая ею раствор, а в другой - стакан с мукой, который периодически наклоняла, чтобы подсыпать муки. Почувствовав за спиной Линду с ребенком, она, видимо, все же засуетилась, заволновалась, хотела поставить стакан на подставку, - такая пластиковая, прозрачная у нее была, - но он выскользнул. То ли из руки, то ли с подставки соскользнул - какое уж это имеет значение! - и тут же раздробился на мелкие кусочки. Мука, конечно, тоже - по всему полу. Она ожидала услышать Линдин смех, но ничего, никакого смеха не было. Было нечто похуже смеха. Дочь глядела на нее в упор с такой ехидной ухмылкой на лице, что казалось, пронзи она ее ножом - и то не было бы так больно.

Но Дженнифер - есть Дженнифер. Какая может быть боль, когда речь идет о Линде! К тому же, беспрерывно плачет Дэйв, ее шоколадный внучек.

- А-а, мы уже проснулись! - радушно пропела она, не обращая внимания на ухмылку, на муку, на осколки стекла, усеявших пол.

- Что же ты, мать, посуду бьешь? Я, вроде, повода еще не подавала.

Она стояла посреди комнаты в черных трикотиновых плавках с высоким вырезом, и больше ничего на ней не было.

- Ты же простудишься. Чего он плачет? Уже не так жарко, чтобы голой расхаживать. У-тю-тю, Дэйвик, малышка наш. Чего ты плачешь? Животик болит? Да, животик...

Дженнифер скороговорила и суетилась. Хотела взять его к себе на руки, но не решалась. Вместо этого, она побежала в коридор к бельевому шкафчику, и тут же бегом вернулась, принеся большое пляжное полотенце, которое на бегу и развернула.

- На, - бросила его Линде на плечи. - Тебе нельзя простывать. Наверное, и ребенок плачет оттого, что ты шмыгаешь носом. Постоянно простужена.

Последние слова она произносила уже в кухне, сидя на корточках с половой тряпкой и совком.

- Перестань бурчать, - откликнулась Линда, смягчаясь, - я знаю, отчего он плачет. Титьку ему все время подавай. А дашь - не сосет, а спит. Всю ночь не выпускал изо рта.

- А пузырек ты пробовала? Погоди секунду... я вот тут быстренько управлюсь и попробуем пузырек с молоком.

Дженнифер кряхтела и пыхтела, и обливалась потом, чтобы, как можно быстрее, замести следы своего растяпства и унизительной неловкости. Она вообще ничего не любила делать в чьем-то присутствии, а тем более Линды - с ее сверлящими глазами. Чем бы занять ее на эти несколько минут? Чем бы занять? Она рванулась к холодильнику, достала коробку с апельсиновым соком, наполнила им стакан и понесла его дочке. Она еще раньше хотела это сделать, но забегалась - и все вылетело из головы. Теперь она убьет двух зайцев сразу: и витаминами дочь покормит, и отведет ее внимание от себя.

- Возьми выпей пока, а то завтрак теперь откладывается, а натощак нехорошо. Ах ты, карапузик наш... ты все плачешь, бедняжка? Пей, пей, от простуды тоже помогает. Натуральные витамины...

- Успокойся, мать. Вот тебе его шмотки. Натяни на него и сходи с ним на свежий воздух. Поможет лучше всяких витаминов.

Сказала, как отрезала, поставила стакан с соком на пол, всучила матери ползунок вместе с сыном и резким шагом направилась в ванную. И оттуда, из ванной, уже было захлопнув двери, но тут же приоткрыв их, добавила, высунувшись по грудь:

- Живот у меня разболелся. Понимаешь? - убрала голову и захлопнулась, на сей раз уже окончательно.

Надо было что-то сделать, чтобы рассмеяться, иначе можно было рехнуться от этой девочки. И Дженнифер подумала о том, что у них, у обеих, маленькие, словно не полностью развитые груди, чего не скажешь о их сексуальности. Маленькие груди на больших телах - это очень смешно. Дженнифер не смеялась, она одевала внука, но ей было очень смешно. Смешное как бы объединяло их, ее и дочь, снимало как бы дистанцию разрыва и непонимания, теребило душу нерушимым единокровным родством. Родная кость. Ползунок был из дождевой ткани, на вязанной шерстяной подкладке. Ребенок, разумеется, не переставал плакать. А отчего он должен перестать? Пока одевала его, успела поставить пузырек с молоком в микроволновую печь. Конечно, у нее грудь посолиднее, чем у Линды - ну так годы же, слава Богу. И все же представила себе свои покатые, слегка приплюснутые холмики на фоне его - енота-бегемота - мохнатой лапищи. Тоже очень смешно. Она дала малышу пузырек с молоком и, как ожидалось, он тут же умолк. Чудный мальчик. Черный барашек на головке, шоколадное личико и голубые глазки. Линда не показывалась и вообще не подавала никаких признаков жизни. Что это должно означать, еще вчера не позволила даже притронуться к мальчишке, а сегодня - на тебе, иди с ним на свежий воздух?

А воздух, в самом деле, был свеж. Прикрытое облаками солнце светило приглушенно и мягко, придавая утренней тишине ощущение расслабляющего покоя и тихого благополучия. Впрочем, тихое благополучие - черта всех маленьких пригородных улочек. Но за каждым благополучным окошком тоже неизвестно еще, что кроется. Едва начав сосать молоко, внук задремал, оставив соску в покое, но не разжимая губок. Она то прохаживалась с ним вдоль квартала, то присаживалась на высоком цементном бордюре, обрамляющем вход в парадное. Все-таки его что-то беспокоило. Он то и дело похныкивал, особенно, когда решалась присесть. С ней здоровались соседи, и она отвечала им с обычной своей широкой улыбкой, всегда открытой и радостной. И ясно, что даже не думала ни от кого скрывать ни цвета кожи внука, ни его, так сказать, безотцовского статуса.

Время текло убийственно медленно. С того момента, как она вышла, прошло всего пятнадцать минут, а уже ныли плечи и тянуло в пояснице. Ребенок-то легкий, почти никакого весу, крошка, а с непривычки - нелегко. С каждой минутой тяжелее и тяжелее. Еще хотя бы минут пятнадцать - и тогда можно подниматься. Она очень сомневается, что дочь за нее пол доубирает или завтрак состряпает, да еще такой роскошный, какой она на сегодня спланировала. Скорее, наоборот, она уверена, что ничего такого Линда делать не будет.

И вдруг... погодите... Что это!? Его машина! Ее взгляд упал на его драндулет. Господи, конечно же, его! У нее заколотилось сердце.

При виде его драндулета у Дженнифер заколотилось сердце - и она помчалась наверх. Нет, она не бежала, но каждый шаг ее был равен трем. Долго, очень долго пришлось ждать лифта. Потом - замок. Никак не удавалась вставить ключ в замочную скважину. У нее ребенок на руках, да и пузырек с молоком надо поддерживать как-то. Ну вот она уже в квартире, она пролетает гостиную, задев, конечно, ногой стакан с апельсиновым соком. Она ничего не видит. Стакан бухается о стенку, желтые брызги сока разлетаются по сторонам. Черт с ним. Она уже у Линдиной спальни. Толкает дверь - и все! И все!... И все!.. На этом ее жизнь закончена! Законч...

Толкнув дверь спальни, Дженнифер увидела следующее. Голая Линда стоит, согнувшись пополам, отсвечивая высокой ляжкой и упершись головой в кровать. Он стоит позади со спущенными до пола штанами, с задранной выше живота рубашкой и с дьявольским усердием вгоняет в нее всю массу своей необъятной туши. Преодолев оцепенение последним усилием воли, Дженнифер кладет ребенка на кровать и, зажимая рот рукой от подступившей тошноты и рвущегося наружу крика, пятится назад. В коридоре она рушится на пол, как подкошенная. Впрочем, ступив, в лужу апельсинового сока и поскользнувшись.

Дженнифер открыла глаза в совершенной темноте. Густая темень и тишь обнимали ее всей толщей мирового космоса. Стояла глубокая ночь, без единой звезды на небе. Тяжелая, непроницаемая, осенняя ночь. Дженнифер попыталась встать, но не смогла, а лишь рукой влезла во что-то мокрое и липкое. Должно быть, перед тем, как она лишилась сознания, ее рвало. Напрягшись, она поднялась на колени и так на четвереньках поползла к себе в кровать. Ее била лихорадка, и было ужасно холодно.

Весь следующий день она провела в кровати, в полуобмороке, в полубреду. На второй день она прошлась по комнате, вымыла полы в коридоре, в гостиной и на кухне, выпила стакан воды и съела яблоко.

На третий день она перемыла всю посуду и вымыла полы во всех комнатах. На четвертый день она сделала то же самое: перемыла всю чистую посуду и вымыла все чистые полы во всех комнатах. Из каждого шкафчика, из каждого ящичка она доставала тарелки, чашки, стаканы, ложки, вилки, ножи и мыла их - тарелку за тарелкой, чашку за чашкой и так далее, каждую штуку по одной, в отдельности, с тщательностью одержимого фанатика или человека, спятившего с ума. На пятый день позвонила Линда, но она бросила трубку, потом снова с той же одержимостью перемыла всю чистую посуду и вымыла все чистые полы во всех комнатах. На шестой день под вечер, домывая в гостиной пол, она услышала возню с замком по ту сторону входной двери. Она не успела ничего предпринять, как в комнату вошли Линда и он, нарядно одетые, большие и шумные.

На его огромной руке лежал ребенок, который не плакал, а мирно спал, как в люльке. Дженнифер стояла на коленях у ведра с водой с половой тряпкой в руке, взлохмаченная, не умытая, в цветном ситцевом полинялом халате. Она не слышала, что и о чем они ей говорили, но не закричала, не возмутилась, не выгнала их. Только задернула халат на груди и у колен и неуклюже съежилась, словно защищалась от внезапного удара.

К началу страницы

 

Страницы 1, 2