Поэзия I Проза I Публицистика I Литературная критика

Лаконизмы I Книги I Отзывы I Интервью

Стихи Ленчика на РифмеРу

на главную

 

Баннеры для обмена

Литературная критика

 

Интеллигент и пес

(Повесть Михаила Булгакова "Собачье сердце" в контексте русской мысли)

 

Русский мужик и профессор Сорбонны (памяти А. Синявского)

 

Мы дети погонь и агоний

 

Мудрость и поэзия доброты

 

Розанов, секс и евреи

"Обзор" (не помню даты)

 

Русский мужик и профессор Сорбонны

 

Памяти Андрея Синявского

  субъективные заметки в стихах и прозе

                                       

Имя Синявского пришло ко мне с его академической статьей о литературе 20-х годов, которая на фоне трескучих публикаций его советских коллег, не могла не поразить точностью оценок (насколько это было возможно в подцензурных условиях) и спокойным тоном. Потом его статья о Пастернаке в "Новом мире" и, наконец, позорное судилище над ним и Даниэлем осенью 1965 года, когда выпорхнуло из подполья и имя еврея Абрама Терца, оказавшееся псевдонимом писателя-антисоветчика Синявского, а сам Терц, в каком-то неоднозначном смысле, его двойником. Вот, собственно, и все мои знания о нем там, до эмиграции.

Разумеется, как и многих, приятно поразил тот небывалый в русской культуре факт, что русский человек не постеснялся еврейского псевдонима. Правда, отдельные особо умные еврейские головы находят этот факт не лишенным хитрости и подвоха. Но этих не переубедишь. Сверхчувствительность зачастую сродни маниакальному бреду. Ничего более смехотворного и несправедливого в отношении Сиянвского-Терца придумать невозможно. Ему были органически чужды любые идеи националистического толка. Его открытая защита евреев, даже в острой полемике с таким "неявным" антисемитом, как Солженицын, это не просто дань вежливости или демократический реверанс, а неотъемлемая, глубинная доминанта натуры и мироощущения.

Так уж случилось, что с середины 60-х годов в авангарде диссидентского движения оказались три имени: Сахаров, Синявский и Солженицын. Случайно ли все три на "С"? Или по каким-то мистическим законам непременно связанных с тремя "С" в слове "СССР"? Не знаю. На это, видимо, найдутся знатоки. А мне хотелось бы подчеркнуть очевидность несколько иного рода. В связи с высылкой Сахарова из Москвы и приглушением его голоса умелыми советскими глушилками, в связи с резким уходом вправо автора "Гулага", личность Синявского объективно выдвигается на первый план в качестве нравственного авторитета всего русского демократического зарубежья. А его журнал "Синтаксис", издаваемый (сначала совместно с ним, а позднее самостоятельно) его женой М. В. Розановой, становится едва ли не единственной трибуной диссидентски настроенной интеллигенции.

На фоне узкопартийного, а подчас и лживого, антисоветского грохотанья, по стилю ничем не отличавшегося от советского, публикации в "Синтаксисе" выделялись живой человеческой интонацией, глубиной и непредвзятостью в интерпретации острейших проблем современности. Для меня же, грешного, он попросту стал убежищем и символом надежды. И поначалу я не мог даже понять, почему он пришелся столь не ко двору нашей боевой эмиграции.

Вскорости картина прояснилась. Синявский и "Синтаксис" подвергались атакам со стороны людей, либо недалеких, либо настроенных великодержавно, чаще всего не принявших ни западных демократических ценностей, ни западного образа жизни. Особенно усердно в травлю Синявского включились журнал Н. Струве, всецело одержимый идеями православного возрождения России, и, как это ни странно, журнал "Континент" во главе с его редактором В. Максимовым, очень по стилю смахивающим на кочетовского "секретаря обкома".

Примерно так же, как когда-то на родине, автору "Прогулок с Пушкиным" вменялись недостаток патриотизма и неуважение к святыням. Вступившись за Пушкина, Солженицын, к примеру, с чисто правдинским вдохновением писал: "Неизлечимое амплуа Синявского - вторичность, переработка уже готовой литературы, чужого вдохновения, с добавкою специй".

В 1988 году, удрученный столь воинственной верностью догматам, я отправил Синявскому поздравление в такой вот, не совсем корректной форме:

 

                                    Всесторонний промер Андрея Синявского

                                          (по следам безвременной прессы)

 

                                                                                          К 63-летию со дня рождения

 

Сверху

 

Андрей Синявский, что на вас напало,

не знаю даже, как вас и назвать,

я Солженицына не разу не ругала,

а вас намерена всемерно поругать.

 

Ну что за чехарда, подумайте немножко,

ученый, говорят, а - трын-трава:

Абрам и Терц, и этот Цорес Крошка -

вы просто помешались на словах.

 

Не русских, разумеется, не вкусных,

в вас декадент беснуется, змеясь,

и это называется искусством? -

не знала я такого отродясь.

 

Вы Пушкина свели до Хлестакова,

на Гоголя три пуда наплели...

Голубчик мой, да это же основа,

оплот, краса и честь родной земли!

 

Скажу вам как коллега по секрету:

шпынять Россию - ну какой резон?

Вас Высший судия потребует к ответу,

не обессудьте уж -

                        Мария Шнеерсон.

 

Справа

 

Когда беда приходит в дом,

жестокая и злая,

не гоже лаять под окном,

из кожи вылезая,

 

И имя чистое Андрей,

как солнечная гамма,

менять, как будто ты еврей,

на грязное - Абрама.

 

Но ты и есть еврей, Андрей,

все Терцы и Абрамы

вполне подстать перу твоей

продажной мелодрамы.

 

Для них, возможно, ты Атлант.

Плевком в родник искусства

ты продал Терцу свой талант

для клеветы на русских,

 

На свой народ, на отчий кров,

от края и до края...

Будь проклят,

            треснуло перо -

                   Княгиня Шаховская.

 

Слева

 

Меня уж как-нибудь вы извините,

я знаю, вы художник - и в глаза

вы зла нам никакого не хотите,

а за глаза - не дурно б доказать.

 

Известно всем, как нашему еврею

приходится на шарике земном,

в России ли, во Франции, в Корее,

да и в Израйле, вроде бы, родном.

 

Я не должна вам говорить, поверьте,

пусть лучше у меня отсохнет рот,

Андреем быть в десятки раз полегче,

а вы себя сочли - наоборот.

 

Сказать вам для чего? Скажу, не бойтесь,

всю правду, чтоб гореть мне на огне:

когда начнут считать Абраму кости,

Андрей Синявский будет в стороне.

 

И это не слова, а жизнь на карте,

вы выбрали нечистую игру...

Вот все, что я сказать хотела вкратце.

Одумайтесь! -

                           Наталья Стародуб

 

Снизу

 

Андрей Донатович,

товарищ дорогой,

не слушайте Вы этих сук двуногих,

не разобраться им,

кто свой,

а кто чужой -

побрешут и устанут понемногу.

 

Я так скажу:

от ревности оне,

ревнуют впропалую к Вашей Машке,

она у их в глазу

на самом дне,

а то, гляди, хужее -

под рубашкой.

 

Невжели Вы,

с такой большой душой,

еще не разобрались с ихней темой?

Не знаю я,

как Бога-то насчет,

а Черт уж в них,

по самые колена.

 

Да так весь век

пылище льнет к лучу -

пущай себе резвятся на свободе.

А я поздравить Вас всего-то и хочу,

да чтоб по-нашенски,

а не

по всякой моде.

 

Андрей Донатович,

товарищ дорогой,

Вас празднуют

в сто двадцать тысяч глоток

в Москве и под Москвой, и за Москвой -

весь мир, поди,

за вычетом сексотов.

 

В случае я

заврался на чуток,

я все ж желаю Вам того от сердца.

Позвольте уж распить за Вас четок,

за Вашу Машку,

сына,

ну и Терца!

 

С приветом к Вам сердечным сдалека,

покорный Ваш слуга -

                                     Иван Карга.

 

За год до этого мне посчастливилось встретиться с Андреем Донатовичем, в связи с публикацией в "Синтаксисе" моей повести. Мы не стали друзьями, в значительной мере, из-за моей зажатости и явного провинциализма. Говорю так, потому что повесть оценил он, в целом, высоко и даже поцеловал меня за нее. Наше общение с ним шло, в основном, через его жену Марью Васильевну - женщину немалого литературного дарования, необычайной прямоты и горячего нрава. Приведу пару посвящений, которые я в разное время посылал ей, вернее, им - Синявскому и Розановой, - оставаясь безгранично благодарным судьбе, подарившей мне эту замечательную встречу.

 

* * *

 

Я, конечно, хотел бы приехать,

всяких мелких делишек за вас

переделать легко и со смехом

почитать вам веселый рассказ,

 

И робея, как школьник, с Синявским

переброситься бодрым словцом,

по просторам всплакнуть мессианским,

по рюмашке хватить молодцом.

 

Молодцом, краснобаем, повесой

щегольнуть средь парижских повес,

проскакать по Булонскому лесу

на кобылке, слетевшей с небес.

 

Только вот ведь чудес не бывает,

только вот не написан рассказ,

только вот над стихом изнывая,

знаю - выпью сегодня за вас.

 

* * *

 

Ну что ж, Васильевна Мария,

с рожденьецем позвольте мне

поздравить Вас слегка игриво,

но и с серьезностью вполне.

И сообщить чуть робким тоном,

скрывая радостную прыть,

что стал законным я филоном,

пенсионером, стало быть.

Сижу себе и в ус не дую,

на лес гляжу, на снег, на дождь,

на все, что вот еще волнует,

подчас вгоняя прямо в дрожь.

И странно, но еще пытаюсь

собраться как-нибудь душой,

собрать мыслю, разъять, расставить,

поколдовать над запятой,

над тишиной, пустой страницей,

синицу в небе подцепить,

ну как тут, право, не напиться?

И рад бы в рай, да не с кем пить.

Вот так живу уже с неделю,

в седой башке - ни мэ, ни бэ,

и только образ запредельный:

Вы - в рукоделье и в борьбе.

Приехали б,

чайку попили б,

поговорили б за чайком

о том, как славно плыть над былью,

как тяжело в краю родном.

Я бы молчал, Вы б говорили,

Синявский важно, к слогу слог,

вязал бы призрак краснорылый

с простым названьем "Эпилог".

Ах Марья Марьевна, Россия

всегда палила горячо,

но боль вины с такою силой

я не испытывал еще.

Как будто в том мы виноваты,

что призывали этот день,

в лихих мечтах, в речах раскатных

тень наводили на плетень.

А если нет, то кто же, кто же

так посмеялся над судьбой

и вновь созвал тупые рожи

плясать на тризне вековой?

Так холодно. Остыли стены,

промерз компьютер под рукой,

лишь пес большой мне лижет вены,

мой пес по имени Толстой.

И подбодрив себя дыханьем

его пустых и мудрых глаз,

я Вам желаю на прощанье

нас навестить хотя бы раз.

 

А вот стихотворение, написанное в начале октябре 1993 года, в горячие дни парламентского мятежа. Посылая его Андрею Донатовичу, я еще не знал, что его взгляд на это событие было уже весьма отличным от моего.

 

                                    А. Синявскому

 

Пока ломал перо над поздравленьем,

пока стихи из прозы доставал,

вновь по Москве прошлось землетрясенье

и замер мир, как театральный зал.

 

Мелькали сцены в новостях последних,

и диктор на английском языке

мне объяснял, как сталинский последыш

свободу взял в защитницы себе.

 

Он с нею шел, озлоблен и озвучен,

ему в угоду несся гнев и вой,

и образ той могучей и кипучей

воскресшим трупом реял над Москвой.

 

Ну где вы, цвет и мудрость диссидентства? -

я бормотал в клокочущий экран,

и слезы жгли, как на исходе детства,

когда окурком сжег себе карман.

 

Дымился день, слиняли в хари лица,

давил экран, пылала голова.

Каким словам поверила столица?

Каким слезам не верила Москва?

 

Это была уже реальность новой России. России потерянных надежд и невоплощенной мечты, но, вместе с тем, по-своему демократической и по-своему свободной. В этих условиях центр общественно-нравственных и политических баталий переместился на просторы родины, а нужда в подпольном слове из-за рубежа сама по себе отпала.

Понятно, что в такой сложной пестроте новой русской действительности, где достижения половинчаты, а ошибки необратимы, по крайней мере, в ближайшем будущем, - говорить о полном успехе диссидентской работы было бы не вполне справедливо. Но как ни горек привкус неудачи, который не мог не испытывать в последние годы человек такой предельной честности и скромности, каким был Синявский, - это все же значительный шаг в русской истории на пути к цивилизации подлинно человеческих ценностей, гуманных конституционных норм и гарантий, свободного искусства. И именно в этой живой перспективе обретаются, бесспорно, личность, деятельность и творчество нашего великого современника, простого русского мужика и профессора Сорбонны, - Андрея Донатовича Синявского.

 

* * *

 

Андрей Донатович,

я думаю о Вас,

я вечно только думаю о Вас,

и днем и ночью думаю о Вас,

я думаю всегда о Ваших книгах,

о Ваших мыслях думаю всегда,

о Вашем языке, о чародействе,

о том, что вот несете Вы в себе,

что принесли

и в русский мир, и в русские умы,

увы,

не знаю, правда, что это такое:

всяк, видно, по себе живет, как знает,

и никаких влияний в мире нет -

есть только встречи.

К примеру,

если, скажем, Бог не по мозгам мне,

если от всех Богов меня мутит прилично,

то тут уж не помочь и Вашим

столь безграничным

на меня влияньям.

Ничем, наверно, тут уж не помочь.

Такая тишина вокруг и благость,

я думаю о Вас,

душа болит,

читаю Солженицына и Хармса,

еще маркиза-палача де Сада -

вот кто уж явно вдрызг нахохотался

над дружной просветительской плеядой

французов и родного Льва Толстого

с их культом непорочности естеств.

Все поровну. Природа в равновесье.

И жизнь как будто с нею заодно:

бежит себе,

бежит да куролесит,

ей ничего другого не дано.

Я Вас люблю. Спасибо Вам за встречу,

за чуткий лес колоколов внутри,

за то что не расхожим красноречьем,

а всей душой поздравить Вас могу.

И поздравляю.

Годы - что поленья.

На родине опять венчальный пляс,

невеста вдовая, вдохнувши вдохновенья,

гримасами подразнивает нас. 

Наверно, прав был злобный де Кюстин:

пока мы там с ордою воевали,

пока туда-сюда, глядишь - распяли,

самих себя распяли на орде,

и с той поры течет орда по жилам.

Андрей Донатович, усталость до кости.

Весь лоск Европ уже на наших рылах,

в нутро его слегка бы закосить.

Хотя, кто знает...

Ну да ладно, будет:

корявый стих - не поле для словес.

Позвольте мне обнять Вас на безлюдье

или на людях

с пламенем иль без.

 

К началу страницы